Побудь в моей пустоте.

      Пятничный вечер. Ветер обдувает лицо приятной свежестью, пока парень не спеша шагает по полупустой стоянке к нужному автомобилю. Хозяин Maserati стоит, прислонившись к темно-серому капоту, в бледных руках, слегка порозовевших на самых кончиках, медленно догорает сигарета, выпуская мелкие клубки дыма в облака цвета яркого цитруса. Джостен останавливается и задерживает взгляд на них, затем на Эндрю, все так же безмолвно стоящего рядом, и садится в заведенную машину. Следом за ним Миньярд, выбросив потухший бычок куда-то в сторону, и резво трогается с места, оставляя кампус далеко позади на целые два дня выходных.       Целые два дня выходных в тишине. Наверно, именно этого им жизненно не хватало последние несколько недель. Тишины. Осознания, что одиночество снова окружает тебя. До дрожи приятно. Родная пустота, заполняющая до краев каждый уголок сознания, не оставляя места ничему. Ни мыслям, ни проблемам, ни пустым обещаниям, совершенно ничему. Лишь слабый не принимает пустоту как средство уйти от реальности. Уйти, и не вернуться. В пустоте много правды. Она переворачивает все содержимое мыслей наизнанку, словно пересматривая твою жизнь от начала до конца, заставляя содрогаться всем телом каждый раз, когда вспоминается то, что с таким трудом годами пытался выбить из головы.       Эндрю не любит пустоту. Но она единственная никогда его не предавала. Эндрю не любит быть с кем-то долго. Но Джостен единственный, кто стал частью его собственной внутренней пустоты.       По пути к загородному дому Миньярд заезжает в круглосуточный магазин и покупает пару бутылок дорогого виски, перед этим простояв на холоде с сигаретой в руке, которую изредка брал Нил, прислонившись рядом на разгоряченный от двигателя капот. Еще пара минут созерцания чужого лица в свете заходящего солнца, и Эндрю не выдерживает и открывает одну бутылку прямо на стоянке, делая несколько особо больших глотков, прежде чем забрать дотлевающую сигарету из грубоватых рук нападающего и сесть в машину.       Вечер начинает приобретать иные краски. Как и закат впереди, плавно удаляющийся за горизонт и наивно греющий бледное лицо парня, сидящего рядом с водителем. Светлые глаза уставились куда-то далеко за пределы дороги, и скорее всего за пределы реального мира. Джостен не заметил, как за стеклом автомобиля стало темнее, а поток встречных машин сменился пустой пригородной трассой, освещаемой двумя фарами. Над головой — первые редкие звезды. Их не часто увидишь в городе, поэтому Нил завороженно смотрел на них почти всю оставшуюся дорогу.       Солнце окончательно утонуло в цитрусовых облаках только тогда, когда Maserati остановилась возле небольшого дома. Входная дверь с лёгкостью открылась, впуская парней внутрь, где царила тишина и небольшой беспорядок, оставленный в последний их визит. Прибраться не составило никакого труда, и через десять минут Эндрю сидел на пыльной столешнице, продолжив медленно опустошать бутылку.       Обычно Нил готовит яичницу, это все, пожалуй, на что он способен. На кухне витает аромат жареного бекона, прерываемого привычной тишиной. Молчанием, которое приятно ощущать им обоим наедине друг с другом. Это нельзя назвать зависимостью, но Эндрю каждый раз готов вытерпеть любое дерьмо, зная, что после приедет в этот дом и будет по своему счастлив. Лишь раз Нил обратился к нему, чтобы тот подал баночку со специями, стоящую позади. Тот молча протянул ее Джостену и продолжил просверливать то ли стену, то ли спину парня, загораживающую стену. Эндрю спокоен. Настолько спокоен, насколько только может быть спокойным наедине с кем-то. Но Нил — не кто-то. Нил — это Нил. Он странный. Абсолютно не умеет затыкать рот, когда это жизненно необходимо, но почему-то именно сейчас молчит. Хотя сейчас это тоже, в принципе, жизненно необходимо. И в этом молчании Эндрю утопает с головой, расслабляясь впервые за несколько недель. Блондин не помнит, когда последний раз вообще чувствовал себя… так. Но почему-то спина Нила, мелькающая перед карими глазами, все еще напоминала парню, что он не просто не один, он в безопасности. Страшно представить, какую защиту может дать ему Нил, но как-то глубоко наплевать. Пока Нил рядом, это уже своеобразная защита.       Беглым взглядом Эндрю замечает на одной из полок с коробками и банками неизвестного содержания Гюго. Странное сочетание — макароны и «Последний день приговоренного к смерти», но в свое время Эндрю довелось прочитать несколько страниц этого произведения. Слишком неинтересно и туманно, Эндрю читал через строчки, не вдумываясь. В итоге отложил старую потрепанную книгу с мыслью, что герой слишком раздраматизировал свою кончину, что аж целая книга вышла. Такими темпами, если бы Эндрю достался отвратительный дар ныть по всему подряд, о его жизни написали бы как минимум две трилогии с кричащим названием «он не хотел жить, его заставили».       Он не замечает, как бутылка виски в руках сменилась на столовый прибор, а рядом поставили тарелку с яичницей. Он все еще гуляет среди строчек произведения с грустным концом и невольно приподнимает уголки губ, но сразу принимает обычное выражение лица. Слишком нудно. Вспоминать всего лишь заурядную чужую смерть противоречиво и не в его вкусе. Герой натворил немало дерьма в жизни, раз его приговорили к казни, а он еще и ждет помилования только потому, что у него семья. Эгоист. Ебаный эгоист. Бледная рука непроизвольно сжимает вилку до красных отметин, но ее силой разжимают и забирают столовый прибор, кладя в тарелку с остывающим ужином. Еле заметный теплый пар медленно поднимается к потолку и рассеивается, напоминая, что яичница еще не до конца остыла. — Воспоминания? — прозвучал тихий вопрос, содрагая тишину маленькой уютной кухни, освещаемой одной единственной лампой над столом. Они самые, черт возьми. Вертится на языке, но Эндрю лишь молча смотрит на Нила, по прежнему держащего его за руку, и не отвечает. Не одергивает ее, а лишь медленно убирает и тянется наконец за тарелкой с ужином.       Прикосновения Джостена давно вошли в привычку, без них не проходит ни один день. Но каждый раз они оставляют невидимые следы, которые еще долго, словно фантом, ощущаются всем телом. К этому нелегко привыкнуть. Нелегко держать что-то в горящей от обыденных прикосновений руке, которые теперь стали не более, чем воспоминанием где-то в уголке памяти. У Эндрю на редкость прекрасная память. Он не вспомнит, куда Нил положил его бутылку виски, чтобы тот не напился раньше времени, но невольно ухмыляется, вспоминая последние слова Джостена перед тем, как уехать обратно в город. Ухмыляется, напоминая себе, что в личной пустоте он больше не один со своими блядскими демонами. Рядом Нил. Он далеко не герой из детских книжек, который протянет руку помощи, нет, Эндрю нахуй это не надо, Нил просто будет сидеть рядом на краю крыши, делить на двоих последнюю сигарету и принимать все внутреннее беспокойство Эндрю с улыбкой на лице, свойственной только ему одному. И Миньярд каждый раз проклинает его за это. Хочется все сразу: хорошенько ударить по его лицу, поцеловать, выпустив клубы едкого дыма в чужой рот, или просто сказать «спасибо» за то, что хоть кто-то терпит его. Но вместо последнего он произносит «ненавижу», и Джостен улыбается еще шире, зная чуточку больше, чем кто либо еще.       Пустые тарелки отправляются в раковину вместе с остатками виски. Миньярд наблюдает за тем, как последние капли алкоголя падают вниз и почти бесшумно спускается со столешницы и опирается на нее, поправляя белую футболку. Ждет, пока Джостен уберет последнюю чистую тарелку в шкаф и поддается слегка назад, поднимая голову вверх и упираясь локтями о край стола. Веки непроизвольно закрываются от усталости. — Да или нет, Джостен? — Всегда да.