Драгоценные строки

Панц красивый. Он, конечно, не должен был так думать. Любоваться принцом, выглядывая из-за полок библиотеки и наблюдая за тем, как изящно его пальцы перелистывают страницы исторических книг? Боже, Бэд будет в ужасе, если узнает. Карл ведь был простым слугой. Следил за книгами, за тишиной в читальном зале, за порядком на полках. И ему уж точно не стоило пускать слюни (может, немного буквально) по принцу, который и заходил к нему только два раза в неделю. Но как можно в него не влюбиться, когда его золотые волосы сверкают на солнце ярче его короны? Когда его тело прекраснее, чем у любого греческого бога из легенд Техноблейда? Когда его глаза как льдинки с их хрустально-серебристым мерцанием светлой небесной голубизны? Может, Карл был немного поэтичен — и он точно не писал стихи ночами о красоте Панца, нет, какая глупость! Просто случайно совпало, что все его произведения посвящены принцу. Никакой преднамеренности или вложенных в книги строчек сочинённых в порыве вдохновения стихов. Да и не находил их принц никогда… Карл отказывался признавать свою влюблённость, упрямо отрицая чувства — и плача в подушку от безысходности. Или от счастья, если довелось днём случайно услышать его прекрасный голос. Или от волнения перед новой встречей. Но он был слишком горд, чтобы покаяться в любви даже своему наставнику, хотя, кажется, Бэд заметил, что что-то не так. Старался делать часть работы за него, подкармливал сладким и пытался вывести на разговор, но Карл всегда молчал как рыба, пряча лицо в воротнике старого рукодельного свитера и грустно хмыкая на любой вопрос о причинах печального состояния. Ни за что в жизни он не скажет Бэду, в кого он, глупая душа, влюбился. Не хватало ещё нотаций и бессмысленного волнения. Карл молчал, писал стихи, подглядывал и плакал. Два раза в неделю, как по расписанию. А в свободные дни мечтал о Панце и ругал себя за эти мечтания, но никак не мог их прекратить. Будто прекрасный образ принца вживился в его сердце. И он даже немного привык к этому — люди привыкают к статичности, знаете. Когда всё идёт одинаковым порядком, это будто ввинчивается в наш мозг, запоминается, как собственное имя. Мозг любит распорядки и системы. И очень не любит их нарушать, потому и реагирует так недовольно, когда идеальный порядок нарушается и Панц вдруг начинает появляться в библиотеке чаще. Голова идёт кругом, слабость опутывает тело, но оторваться от блистательного образа невозможно — он слишком прекрасен, изумителен, волшебен… И его голос такой сладостный, как мелодия, имя Карла так красиво звучит, когда он произносит его… Ох, это точно было неправильно. — Карл? Ты в порядке? Когда Панц окликает его в первый раз жизни, Карл не может ответить. Слишком много мыслей крутится в его кудрявой головушке — он знает моё имя? он говорит со мной? о боже мой, что я должен ему сказать? как можно быть таким прекрасным? В результате обеспокоенный принц зовёт Бэда, и тот уводит Карла прочь, наливает холодной воды, чтобы помочь вернуться в реальность. Карл знает, что одного взгляда на его красные щёки Бэду хватит, чтобы понять, что с ним происходит. Но всё равно молчит, нервно ожидая выговора. А почему-то не получает его. — Ну и что ты, солнышко, — шепчет утешительно Бэд, поглаживая мальчика по голове, — влюбился, да? Ну не грусти, мой хороший, может, разлюбится, если немножко времени пройдёт, ты только не делай глупостей, он же принц, вы же… разные. И Карл ему благодарен, честно, от всего сердца. Но на сердце жжётся огнём. Как он мог разлюбить Панца, если был так глубоко влюблён так много месяцев? Как можно вообще его разлюбить, такого идеального? Второй раз он слышит своё имя, произнесённое Панцом, совершенно случайно — проходит мимо Бэда и принца, разговаривающих в дальнем углу библиотеки, и замирает, тихо, как мышка, чтобы его не заметили, нервно вслушиваясь в их диалог. — Карл просто немного взволновался, — голос Бэда торопливый, он проглатывает слова, как делает всегда, когда врёт. Карл хорошо знал его привычки — прожили бок о бок много лет, как отец с сыном, как тут не запомнить. — Я не хотел его напугать, — принц, кажется, опечален, ведь говорит очень тихо и непривычно нежно, — просто заметил его краем глаза и хотел поздороваться. Он часто где-то рядом, когда я учусь — тихо наблюдает, будто боится, что я укушу, если ко мне подойти. — Я попрошу его так больше не делать… — Бэд пытается извиниться за него, и Карла ошпаривает стыдом, как кипятком, но больнее и глубже. Только вот Панц не даёт Бэду закончить — останавливает его бормотание взмахом руки и улыбается так красиво, что маленький скромный библиотекарь, сжавшийся за полками, забывает как дышать. — Не стоит. Мне нравится, когда Карл рядом. А потом Панц поворачивает голову и смотрит прямо на него — мягко и с искорками веселья в глазах. И Карл снова замирает, как в первый раз, когда эта прекрасная небесная голубизна вспыхивает радостью. Он счастлив, потому что Карл следил за ним? Но почему он так благосклонен к нему? Бэд его не замечает. Панц мальчика не выдаёт. Карл тает, как мороженка на солнышке. А блокнот, подаренный сестрой, заполняется ужасным количеством новых стихов о нём. И эти стихи потом оказываются в руках Панца, положенные Карлом по случайности в одну из книг на нужной принцу полке. Почему-то его не ругают за эту откровенно влюблённую поэзию — Панцу, кажется, даже нравится, потому что он осторожно убирает листочки в маленький карман на белой рубашке. И снова улыбается, теперь намного ярче и радостнее, поражая сердце Карла, как стрела. — Если бы я знал, что в моём замке есть такой талантливый поэт, я бы похитил его в тот же миг — просто чтобы восхищаться его стихами каждый день своей жизни. Все в замке знали, что Панц ненавидит поэзию. Но стихи Карла он держит, как драгоценности, всегда невероятно счастливый при виде нового произведения. Стихи Карла он забирает с нежностью и читает с искренним интересом в прекрасных глазах. А потом эти глаза смотрят на самого поэта с ещё большей любовью, чем на его стихи, и Карл чувствует, что он плавится, когда он так смотрит на него. Будто он сам — драгоценность. Будто он алмаз. И Карл чувствует себя таким рядом с ним.

×××

Цветы выглядят красиво под светом луны. Их плотно сжатые бутоны слабо мерцают бледным светом, и Карлу хочется написать поэму об этом. Может, ему и стоит — Панцу ведь так нравятся его стихи, может, он сможет передать принцу всю волшебность этого ночного момента. Выходить в сад ночью стало для Карла традицией. С ярким медово-янтарным светом старой лампы и потрёпанным блокнотом, заключая эмоции, расцветшие в его груди за день, в строчки, которые он потом мог бы показать принцу. Вдохновение приходит поздно, но Карл не жалуется — зачем ему сон, если чудесная улыбка может даровать ему в сотни раз больше энергии? И, признаться честно, эта улыбка выглядит абсолютно восхитительно в лунном свете — намного лучше всяких цветов. Карл не знал, почему Панц вышел в сад ночью и не знал, почему он пришёл к нему, но видеть его прекрасное лицо он рад в любое мгновение дня и ночи. — Привет, Карл, — его шёпот звучит так интимно, будто бы предназначенный только одному человеку, тому самому, что вновь теряет дыхание от этого звука. — Ты всё так же молчишь, робкий мышонок? Не порадуешь меня звучанием своего голоса? — Я не виноват, что при виде тебя его теряю, — хрипит Карл, даже не думая о том, что вылетает из его рта. И если бы Бэд слышал это, он бы уже ахнул от ужаса, но Панц только смеётся и гладит глупого влюблённого поэта по волосам, пряча пальцы в пушистых кудрях. От этого прикосновения Карлу хочется парить, как птице — его душа уж точно улетела куда-то ввысь, окрылённая счастьем. — Вот так, милашка. Такой красивый голос… так жаль, что я ворую его у тебя, — Панц подмигивает ему, явно не случайно, слишком уж хитрое у него лицо. — Даже хочется украсть твои губы, если, конечно, ты мне позволишь. Слишком уж красиво они изгинаются, когда ты прикусываешь их в волнении. Сердце Карла бьётся так часто, что вот-вот пробьёт грудь. Ему ведь не показалось? Панц ведь не пошутил? Ох, господь, он, наверное, выглядит сейчас абсолютно нелепо — алый, как розы, без способности проронить даже слово, ответить принцу на его совершенно очевидный флирт. Панц замечает его неловкость, понимает, что Карл не может сейчас что-то сказать. Улыбается с лёгкой, но безобидной насмешкой, наклоняется к губам, внимательно смотря на мальчика, наблюдая за тем, отстранится ли он. И, понимая, что Карл хочет этого не меньше его — целует. Сразу сильно, жадно, прижимая к себе одной рукой и поглаживая волосы второй. Карл, никогда в жизни никого не целовавший, отвечает как может — неловко, неумело, но с не меньшей страстью, с давним желанием, которое так долго цвело в груди. Отстраняться не хочется — потому они целуются ещё раз, и ещё, и миллиарды раз — так увлечённо, будто мира вокруг них не существует. Если бы не печально вспыхнувшая последними каплями масла лампа — не разжали бы губ, но исчезновение робкого огонька было такой неожиданностью для них, что они несколько секунд смотрели на лампу удивлённо, с непониманием, ещё не очнувшись от поцелуя. А потом рассмеялись — очень тихо, но очень нежно, прижимаясь друг к другу в объятии и просто веселясь, как дети, над совершенной глупостью. Счастье в груди было таким горячим и кипящим, что удержать его было невозможно. — Карл, — урчит Панц сквозь смех, прижимая губы к бледной шее и ласково, едва ощутимо целуя её. — Как можно быть таким прекрасным, Карл? Как можно так легко влюбить кого-то в себя? — Я несколько месяцев хотел спросить это у тебя, — Карл задирает подбородок, открывая шею для Панца, и он мгновенно пользуется этой возможностью, отодвигая колючий воротник свитера и помечая кожу под ним. — Как ты… можешь быть… таким идеальным? Хриплый интимный звук, вырвавшийся из его горла, будто бы сводит принца с ума, и сильные руки нахально проползают под одежду, вторгаясь в пространство Карла с невероятной лёгкостью, и он, конечно, не может сопротивляться — даже и не хочет, встречая их пылающее прикосновение радостным вздохом. Губы Панца мгновенно оказываются у его уха, щекоча кожу тёплым дыханием. — Я могу быть ещё идеальнее для тебя, если ты согласишься оказаться в моей постели этой ночью, маленькая хрупкая бабочка, — глупо даже предположить, что Карл не согласится, когда его голос такой хриплый, но заботливый, будто бы ему действительно не всё равно — ему же не плевать, да? Он ведь не просто игрушка для Панца? Карл не хочет, чтобы его голос дрожал, но страх давит на грудь с такой силой, что вибрации произнесённых слов все равно искажаются волнением. — Только если ты пообещаешь, что это не на один раз? — он не просто просит, он умоляет, и Панца это так расстраивает, что он неловко пытается сказать что-то красивое, чтобы успокоить напуганную поэтичную душу. — Я отдам вселенную за то, чтобы делить с тобой каждое мгновение своей жизни, лапушка. Это не идеально. Это не может полностью разрушить тревогу с её острыми злыми крыльями. Но Карл такой наивный и доверчивый, и он соглашается — потому что любовь к Панцу опьяняющая и сводит его с ума.

×××

Узнать, что у твоего возлюбленного есть отношения — как нож в сердце. Хочется сжаться в комочек и плакать в самом тёмном углу замка, но Панц упрямо прижимает к груди, не позволяя уйти, гладит по спине, будто бы произошедшее между ними действительно что-то значит. И общается с Сапнапом шёпотом, а Карл даже не пытается слушать — уткнулся лицом в плечо и пытается сдержать позорные всхлипывания. Сапнап появился в спальне утром, вошёл так уверенно, будто это место принадлежало ему. Увидев Панца и Карла вместе, он замер сначала, а потом почему-то улыбнулся. И после этого Карл узнал, что они пара, и осознание было таким тяжёлым, что он даже пошевелиться не мог, оставаясь на одном месте, пока принц и его рыцарь разговаривали. Запутавшийся в страхе, сомнении и отчаянии. — Он и вправду красивый, — слышит он голос рыцаря у своего уха, и неожиданно нежная рука заправляет каштановую прядь Карлу за ухо. — Я понимаю, почему ты в него влюбился. — Он пишет стихи, Сапнап, он написал мне столько стихов, сколько я в жизни не видел! — Панц тянется губами к его лбу, прижимая мягкий поцелуй к коже, и Карл чувствует, что он совсем потерялся. Разве они с Сапнапом не в отношениях? Почему оба мужчины так любовно относятся к нему? — Ты же ненавидишь стихи, — голос Сапнапа полыхает скептицизмом, и Панц недовольно фыркает в ответ. — Они прекрасны. И Карл прекрасен. Маленький цветочек, слишком идеальный для этого мира. От его слов у Карла теплеет на сердце. Он не понимает, что происходит, искренне поражается, но не задаёт вопросов и позволяет Панцу ласково обнимать его и шептать нежности на ухо, царапая его короткой щетиной на подбородке. Последующие несколько дней проходят туманно — Карл почти не покидает спальню принца, оправдываясь тем, что болит тело, и ни Панц, ни Сапнап не пытаются прогнать его. Сапнап, на самом деле, ведёт себя невероятно странно — заботится о том, кто, по идее, является его прямым конкурентом. Когда принц занят, он всегда где-то рядом — кормит, гладит по волосам, читает книги красивым хриплым голосом. Иногда даже засыпает рядом, умиротворённо сопя в плечо Карла и обвивая его тело руками, и кудрявый мальчик даже не знает, как ему реагировать на это, так что он просто позволяет ему, не решаясь оттолкнуть или прижаться ближе. Панца это определённо умиляет — возвращался он обычно поздно, но Карл его всегда дожидался, правда, притворяясь спящим, и сквозь полуоткрытые веки смотрел на то, как принц наблюдает за ними с нежной улыбкой на чудесном лице. Кто-то назвал бы Карла покорной овечкой, которая даже не пытается разобраться в ситуации и только тихо моргает большими глупыми глазами. Панц звал его робким мышонком, потому что он почти не разговаривал. Сапнап смеялся и говорил, что Карл как котёночек, который ещё не изучил незнакомое ему место и неуверенно тычется носом в самый мягкий угол. Джейкобс совершенно не понимал причину такого доброго отношения к нему, но от нежности Сапнапа почему-то греется душа, и Карл не знает, должен ли он сказать об этом Панцу или продолжать молчать. Однажды всё-таки решается, рассказывает Панцу о своей тревоге, пока Сапнап дремлет на его груди, давя весом тёмной головы на рёбра Карла. Принц слушает внимательно, не перебивает, а в конце речи улыбается и мягко треплет шоколадные кудри. — Глупышка ты, Карл. Надо было сказать нам сразу, мы бы тебе объяснили. Я люблю вас двоих и не хочу выбирать кого-то одного, и Сапнап совсем не против твоего присутствия — я думаю, ты ему даже нравишься… — Очень, — бормочет Сапнап сонным голосом, поворачиваясь так, чтобы утыкаться носом в шею Карла, щекоча её тёплым дыханием. — Очень нравишься. — Вот, видишь! — Панц будто бы сияет, настолько он счастлив. — Ты нравишься Сапнапу и мне, так что теперь только за тобой решение, хочешь ли ты остаться с нами. Мы поймём, если ты скажешь нет… — Не слушай Панца, он глупая панда, останься, пожалуйста! — ноет Сапнап, прижимая Карла к себе с медвежьей силой — рыцарь, как-никак. — Ты такой мягкий, милый и красивый, ну точно котик, только хвостика не хватает. — Сапнап, — укоряет его Панц, несильно шлёпая по спине. — Ты не можешь просто заставить его остаться. Если он не захочет, мы не будем его удерживать. Сапнап что-то недовольно фыркает, но сжимает уже не так сильно, позволяя Карлу выбраться, если он захочет. И был ли Карл плохим человеком, если он не хотел?

×××

Принц, рыцарь и слуга — какая забавная компания. Бэд вздыхает обречённо, когда Карл ему рассказывает о ситуации. И смотрит с сочувствием, но, слава ему, не ворчит, а похлопывает ладонью по спине, утешительно обнимает, понимая, что если маленький поэт влюбился, то это глубоко и надолго. Такая уж романтичная была у него душа. И Бэду ли возмущаться, когда он сам без ума от одного из советников королевы? Голубоглазый Скеппи, вечно обвешанный самыми дорогими украшениями, ходящий за её высочеством Паффи как хвостик — упрямый, ворчливый, избалованный хвостик. Карл не понимал, почему королева держит его возле себя — может, из-за шуток над всеми и каждым, но тогда почему бы не сделать Скеппи придворным шутом? Загадка. Но не смейте нехорошо говорить о нём в присутствии Бэда, ох, вам плохо придётся. Карл уже опробовал на себе гнев очарованного советником библиотекаря и никому этого не советовал. И, если быть откровенным, Карл не думал, что он отреагировал бы как-то иначе, если бы кто-то сказал что-то плохое о принце и его верном рыцаре. Даже от одной мысли о таком в сердце вспыхивало недовольство, ведь они были такими милыми, добрыми, нежными… И почему Бэд снова смотрит на него с сочувствием? Нет, у Карла нет глупого влюблённого взгляда! Или, может, есть. Когда они рядом. Когда Панц входит в библиотеку уверенным шагом, стуча тяжёлыми сапогами по хлипкому полу и блистательно улыбаясь. Или когда Сапнап появляется неизвестно откуда и прижимается грудью к спине, обнимая со всей своей безумной силой и пугая Карла неожиданным прикосновением. Влюбиться в него было необычайно легко, особенно когда он смотрел преданно тёмно-синими глазами, будто щеночек, очарованный безмерно своим хозяином. Иногда Сапнап начинал ходить за ним по пятам, совсем как собачка. Следуя в каждый уголок с Карлом, воруя ему сладости с кухни и помогая носить тяжёлые книги. Он не очень хорошо выражал чувства словами, но кому угодно было очевидно, что он был по уши влюблён, таким ласковым он был с Карлом. И душа поэта, которому нужно было так много любви и заботы, просто пела от такого обращения, а все её песни превращались в рифмованные строки на плотной бумаге блокнота, который потом Панц и Сапнап листали с невероятным любопытством. Однажды Карл перестанет смущаться от этого… однажды… А пока он будет краснеть всем своим красивым личиком, радуясь их восторженной любви к его стихам. Радуясь тому, что они были рядом.