Я перестал пересыпаться

      Я только въехал в свою однушку на окраине центра, — звучит удобно, — Питера, и уже тогда понял насколько моя жизнь пойдёт по откровенной пизде. Если честно, для меня стало слишком большой неожиданностью письмо о том, что меня приняли в университет моей мечты. Даже не мечты — я просто даже и мечтать не мог о том, что когда-нибудь выберусь из своего лампового городка куда-то, что уж говорить о культурной столице нашей необъятной. И новость о том, что я поступил на бюджет, была как лучик света во тьме пустых панелек. То есть, я бы сказал, вселяла надежду на мое хорошее будущее у родителей. Приняли меня на факультет прикладной математики и физики, — я всегда отличался развитым техническим умом, у меня была тягость к получению новых знаний, но если бы мне еще в начале лета сказали о том, что вот, второе сентября, ты, Антошка, учишься на бюджете! в приличном вузе! я бы и не поверил.       Видите ли, мои родители не собирались оплачивать мне коммерцию. Им откровенно говоря было все равно на мое образование, главное, чтоб я не доставлял лишних проблем, а двести тысяч рублей за семестр ух какая проблема. Но в день, когда меня приняли, матушка обрадовалась настолько, что даже налила мне какого-то крепкого домашнего вина, пока мы праздновали это событие. Это, наверное, уровень — учиться в таком крупном городе-миллионнике, в сердце и душе страны, да и вообще городе Достоевского (почему-то других ассоциаций у меня никогда и не возникало), но мне было совсем тоскливо. Выяснилось, что я, по словам родителей, ничего такого необычного и не сделал, и что полностью финансово поддерживать они меня не собираются. Это было особенно забавно слушать от людей без высшего образования, хотя, пока что и я таким был и ничем не отличался. А еще их слова означали то, что мне придется весь август работать как в не себя, потому что: А) в общаге жить я не собирался; Б) кушать тоже надо. И, собственно, так и получилось. Весь август я проработал официантом в аэропорту с бешенным графиком. Я брал все свободные смены, и за смену, то есть за двенадцать часов, я получал около пяти тысяч вместе с чаевыми и процентами со столов. Меня вполне устраивал такой заработок, я отсыпался после суток около восьми часов, приводил себя в порядок и опять шагал на работу. Август прошёл великолепно.       Первого сентября я полетел в неизвестность. Вообще я должен был пройти на сбор первокурсников, познакомиться со всеми для приличия, но увы, я тогда летел в самолете и ожидал резких перемен. Перемены произошли, слишком резкие. Просто надо было немного подождать от заселения в квартиру!       Сколько я себя помню — комфорт был самой главной составляющей моей жизни. В моей комнате всегда было чисто, а именно чистота и являлась для меня комфортом, я ел исключительно на кухне, чтобы в моей комнате не поселилась никакая живность, я ненавидел тараканов и пауков, потому что они меня откровенно говоря, пугали. Я соврал бы, если бы сказал, что я не был гребанным перфекционист. Но и в этом для меня и было счастье — чувствовать себя счастливым в грязной комнатушке диаметром пять на четыре я не мог. И это, кажется, загубило мои последние нервные клетки в первый же день моего невероятного пребывания в Петербурге.       Я положил глаз на десяток квартир, и все-таки… Я даже не знал, в каком корпусе буду учиться. Они были разбросаны по всем районам гребаного Санкт-Петербурга, поэтому я положился на удачу и связался с владелицей одной из квартир, находившейся на окраине центра. Звучит забавно, не так ли? Окраина центра… Однако и тут было не особо оживленно. Я, если честно, подумал, что я вернулся обратно, в Воронеж, домой, потому что атмосфера тут роднила и заставляла вспомнить что-то, о чем я забыл. А еще я думал, что про городскую меланхолию тут все шутили не потому, что, как оказалось, тут правда очень давящая атмосфера, а из-за Достоевского, как самого депрессивного писателя. Глупый ассоциативный ряд.       Хозяйка казалась мне доброй. Особенно по телефону, я бы сказал… Только по телефону. Слегка вальяжная походка, небрежный пучок из сальных русых волос, видимо, крашенных и не раз, потекший макияж и, наконец, футболка с одной из моих самых нелюбимых групп. Только это, ее внешний вид, меня и отталкивал. Хотя его можно оправдать утренней спешкой. Зато манера речи приятная у нее была, правда, если честно, я был уверен, что она находилась как минимум в двухнедельном запое перед нашей встречей, так как некоторые слова она произносила, скажем так, легонько запинаясь. Я даже не знал как это можно назвать: она проглатывала буквы, а порой и целые союзы, пока тарахтела что-то про правила обитания тут. Я уж насторожился, что она будет обитать тут со мной, о чем в объявлении сказано не было, но когда мы подписали договор и я отдал первоначальный взнос она молча ушла. Будто идет пропивать эти деньги, — а пропивать она их будет около месяца, — а следующий месяц я опять плачу ей, и все по этой логичной «питьевой» цепочке. Я верил, что она идет покорять питерских интеллигентов, хотя те, наверное уж спят, на дворе шестой час утра.       Я по-прежнему не знал, где находится здание ВУЗа, и куда мне идти. Я не знал, на самом деле, целое ничего. Во сколько мне надо оказаться где-то там, в ебенях, — позвони-узнай, — как полностью называлась моя специальность, — а пора бы уже выучить, и наконец, феерия абсурда — я не знал как пользоваться метро. И тем более — панически боялся этих подземных автобусов. Впрочем, такси мне мешал заказать только тот факт, что оно стоит как одна моя почка и сверху я еще квартиру свою отдать должен. Эту и свою воронежскую. Я набрался смелости и набрал номер, указанный в паспорте заведения. После недолгого диалога я выяснил, что мне, оказывается, тут рукой достать абсолютно до всего, а еще то, что университет находится в восьми минутах ходьбы от этой квартиры, ведь домом я называть это сомнительное здание, в котором, к слову, в парадных воняло краской, сигаретами и алкоголем, я не мог. А еще мне «прорекламировали» театр от ВУЗа. Это восхитительно все, конечно, но если я правда хочу успеть на свою первую пару в жизни, то мне надо слегка поторопиться, потому что пары начинаются в восемь сорок утра, а пока я разберу вещи, залечу в магазин за канцелярией, которую я не удосужился купить заранее, пройдет столько времени, что я, может, только к последней и подойду! То есть ко второй — сегодня было две пары. И, как я полагал, они были вводными. Если честно, временами я откровенно охуевал со своей везучести. Ну правда, если бы я взял квартирку, ту, в которой был лиловый диван и наверняка жутко неудобная одноместная кровать, я бы, может, добирался до учебного заведения около часа-двух.

***

      Я пришел домой донельзя уставшим. Если честно, измотала меня не столько новая информация, которую я получил за две пары, а это три, мать вашу, часа, сколько общение. Это всегда было моей самой главной проблемой — я изматывался от общения, отдаваясь человеку полностью в разговорах, пытаясь в каждое словечко вложить смысл и какую-либо эмоцию, я думал, что погубит меня именно эта страсть к самопожертвованию, как я это называл. Но погубило меня кое-что другое. Мои одногруппники оказались вполне интересными ребятами. С кем-то мы обсуждали мою любимую русскую группу, долго плачась друг-другу о том, как жаль, что они распались, с кем-то я разговаривал о квантовом бессмертии и почему это действительно интересная теория, потом было еще обсуждение литературы, а с кем-то я говорил о судьбе. Последнее, пожалуй, было самым интересным. Само понятие судьбы перечеркивает и нагибает все изречения, в которых говорится о вольности человека и возможности решить любую проблему, ведь если тебе суждено умереть в тридцать лет от передоза, то ты умрешь в тридцать лет от передоза. А может в двадцать семь?       Если честно, размышлял я на эту тему долго, но очень обрывочно. Казалось, чуть-чуть еще так посижу, подумаю, и все — мой мир рухнет, смысл жизни испарится, а потом я сделаюсь непризнанным гением, познаю дзен и умру в восемнадцать. Я не хотел бы так жить, — осознавая суровость реальности. Я пытался затмить пугающие мысли и забыть о том, о чем я думал бессонными ночами, и получалось это очень и очень хорошо.       Меня пригласили в театр. Вернее, каюсь, не только меня, а всех первокурсников. Я ненавидел Островского. Терпеть не мог его творчество, но приличия ради, не отказал нашему куратору, а сказал что подумаю. Тем более мы с ним неплохо разговорились, его звали Сережа, выглядел он как и подобает старшекурснику: слегка заебанно и печально. Тем не менее, мы нашли много общего, и мы даже в ВК друг к другу добавились, на всякий случай, а потом я понял, что ему надо было сделать беседу со всеми первокурсниками и как-то расстроился. Но в этой беседе, собственно, и рассказали о театральном коллективе от нашего учебного заведения. Я был не в восторге: Островский — пиздец! Личная неприязнь, ничем не подтвержденная: творчество у него, если трезво взглянуть, неплохое, я думаю, а мои принципы никому не всрались, но тем не менее, высказаться о том, насколько мне неприятен этот драматург я смог. Правда Сереже на ушко и почти перед началом спектакля.       «Поздняя любовь» — так называлась пьеса. Узнал я это еще в тот вечер, когда нам сбросили в социальной сети брошюрки с убедительной просьбой прийти, чтобы поддержать ребят. А так как дело благое, меня, куратора и около восьми человек отпустили с пар. Может, судьба это все? Четвертое сентября, кажись, третий день моего пребывания в культурной столице, а в театры я принялся гонять лишь сейчас. У нас не было такого строгого надзора здесь: Сережа сказал, чтобы мы были в холле театра ровно в пятнадцать часов, и что ждать он никого не будет, мол, сами разбираться будете, где какой зал. Мы послушно вразнобой добрались до здания, которое, как я примерно прикинул, находилось в десяти минутах от моей квартиры, я хотел еще туда зайти, чаю, может, выпить, но когда прикинул, как ориентируюсь по кабинетам и что ни-ху-я не найду в этом огромном здании, решил прийти заранее. Два моих одногруппника забежали за кофе, а я шел один. Матвиенко, — такая фамилия была у нашего куратора, но он настоятельно рекомендовал называть его Серегой, братаном и как-то еще по-дурацки, главное чтоб не фамилии-отчеству, — погнал куда-то в деканат, докладывать, почему дернул первокурсников в первые дни учебы, и пообещал не опаздывать.        Я нервно заминал манжет рубашки, ожидая худшего. Но худшего, собственно, в первом акте не было уж точно, вроде. Синие бархатистые занавеси медленно отодвигались, когда все зрители были рассажены по своим местам. Интерьер был обычным: квартира, потемневшая от времени — две узкие однопольные двери, между дверями изразчатое зеркало голландской печи с топкой. Между дверьми старинный комод с стеклянным шкафчиком для посуды, на левой стороне два небольших окна, в простенке между ними старинное зеркало, по сторонам которого две тусклые картинки в бумажных рамках; под зеркалом большой стол простого дерева. Стулья разного вида и величины; с правой стороны старое полуободранное вольтеровское кресло. Но я-то приготовился негодовать.

***

— А ведь мы с тобой старые приятели, — протягивает только появившийся актер. Он был каким-то особенным. Играл лучше? А может, просто располагала такая бархатная манера речи? Я разглядывал его со своего места, слегка сощурив глаза, чтобы запомнить его черты лица. На нём была рубашка, которая, кажись, на размер ему великовата, он был высокого роста, ненамного выше меня. Поверх же — жилет, такого же цвета, как и его брюки — грязно-бежевого, черные волосы, два апатита заместо глаз и вытекающая изо всех его щелей харизма. — Еще бы! Сколько лет. Герасим Порфирьич, знаешь что? Выпьем теперь, — протягивает второй артист, до этого уже находящийся на сцене. Упомянутый активно жестикулирует прямо в зал, как бы отнекиваясь. Взгляд актера устремился на меня, зацепившись. Будто для этого он и так активно размахивал руками лишь для этого, для встречи глаз. Я сидел на втором ряду, и мне все было предельно видно. И его харизму, очаровательность, и невероятный цвет его глаз. Вы когда с людьми знакомитесь, в глаза смотрите? Я, например, почти никогда. Так что даже если меня спросят, какого цвета глаза у, допустим, какой-нибудь моей арендодательницы, я не отвечу, что понятия не имею. У нее был пьяный взгляд, каких-то там глаз. Но глаза этого безымянного актера я запомнил, отложил в памяти и пялился на него еще целый второй акт. И третий тоже. Сколько там их вообще?

***

      Может, думать и вправду полезно, но когда я думал, то я думал о его глазах. Исключительно только об этом. Я полу-сидел на кровати. Или полу-лежал. Может, лежа сидел, или сидя лежал? В любом случае, в таком положении я проси…проле…пробыл около получаса, прежде чем мне наскучило размышлять о том, как же сильно я проебался. Последний акт, уже был конец, мы пошли курить с Сережей. Курил я часто, особенно после переезда, не знаю уж, следствием это было или случайностью, но когда мы вышли мы просто проебали момент, когда озвучивали имена актеров, и это был мой реальный шанс. Судьба-злодейка решила накинуть мне немного трудностей, вернее, еще ведь я уже конкретно так засуетился с учебой. Целый месяц прошел с того похода в театр. Я видел этого мужчину пару раз, но это было в настолько ебанутой обстановке, что тут даже познакомиться не подойдешь. В первый раз — в метро. Нет-нет, он не сидел где-то рядом, и нет, он не заметил меня ни в один из целых двух случаев! Он стоял в другом конце вагона, и зашел на станции, на которой мне надо было выходить. Если честно, я уверен даже не был, что это он, взгляд я так и не увидел, но зато в третью, то есть вторую нашу встречу, все-таки, увидел эти восхитительные глаза. Только теперь он шел к выходу из здания университета, словно обозленный на всю жизнь, и яростно беседовал с какой-то дамой. Я еще не так освоился, чтобы заявлять точно-стопроцентно, но, полагаю, это была одна из преподавательниц.       Вот правда, насколько нужно меня ненавидеть, чтоб послать мне человека, и трижды! невозможность с ним познакомиться. Даже имени я не знал. Пытался выведать у Сережи, ведь за это время мы стали неплохими приятелями, он помогал мне освоиться, мы пару десятков раз на неделе бегали на улицу покурить под деревцем, даже гуляли. Даже я его к себе приглашал. Но он не узнал его имени, и даже, похоже, не понимал о каком таком я красивом голубоглазом мужике говорю. То, что он играл в постановке почти что главную роль, похоже, совсем не волновало его. Может, он был занят чем-то другим, но я уже и не вспомнил бы.       Если честно, у меня в груди засело какое-то неутолимое ощущение незаконченности. Будто я писал книгу, и оборвался на полусл. Будто я сделал харакири и из меня не вылетело ни одной бабочки, будто я, наконец, не познакомился с человеком, который, раз он уж так часто появлялся в моих мыслях, я бы сказал, был в них постояльцем, переехал туда жить, кажись, навсегда, предназначен мне этой ебаной судьбой! Но почему-то с этим ощущением я прожил около месяца. Щемящее неприятное чувство, волнение и недосып — прелести физмата и влюбленности. Я обязательно выживу…

***

      Я всегда был скептичен к подобному роду мероприятиям. Но почему-то мне казалось, что если я не пойду, то что-нибудь обязательно упущу. Общение меня морило, но на вписках можно было и молча поглощать литры алкоголя. Да и к тому же, дырку в сердце можно не только заедать, но и запивать, хотя понял я это, похоже, слишком поздно. Посвящение всегда казалось мне чем-то страшным, в большинстве своем из-за одного американского сериала* в котором на посвящении в какой-то клуб мальчишку заставляли пить мочу, держаться со своими братьями по несчастью за члены, еще что-то жесткое, а потом он, в конечном итоге, умер, упав с лестницы. А после президент клуба, оставшись с трупом и чувством вины, свалил его в реку. Ну, такие представления у меня и были. Но я убрал все смутные мысли куда подальше: хуже быть не может. Ох, может, еще как.       В чьей-то квартире пахло потом, алкоголем и табаком. Кажется, еще чем-то запрещенным, но я уж не различаю, увы. Я прошмыгнул через пару-десяток людей и пошел просто прямо. Сережа ведь тоже старшекурсник, он тоже тут, и он мне об этом говорил. И, если честно, поэтому я и пришел. Ну, еще надеялся, что смогу познакомиться с кем-то таким же крутым, как и он, и, собственно, не прогадал. Меня потянули за руку в какую-то комнату. Неизвестный схватил меня мертвой хваткой и я сначала ничего не понял. Дверь захлопнулась, я заметил около пяти пар глаз, смотревших прямо на меня. Сережа, который и затянул меня в эту комнатушку, откашлялся, отпустил мое запястье, которое слегка покраснело, отпечатав черты ладони. — Это Антон, он на первом, физмат, точно не помню, — я огляделся. Из всех сидящих по комнате в разных плоскостях: кто-то лежал, сидел, полуле… В общем, в разных горизонтальных и вертикальных вариациях того, как можно сидеть и лежать, и на разных поверхностях, я узнал лишь своего одногруппника, Диму Позова, который всегда казался мне каким-то замкнутым и ебанутым хикканом, который такие мероприятия вряд-ли стал бы посещать. В комнате было всего два парня, Сережа и две девушки, — с Димкой учится, — добавил Серега, после довольно прыгнув на одно из пары кресел-мешков. До чего довольный! Будто бы собачку воспитал и показывал, какие трюки она умеет выполнять, своим приятелям.       Я улыбнулся как бы сразу и всем, пожал руку Позову, пожал руку второму парнишке, сидящему рядом, звали его как-то совершенно обычно. Да настолько, что я даже не услышал, или просто забыл. Первая девушка была откровенно говоря роскошна: на ней было облегающее черное платье, на плечи был накинут черный официальный пиджак, а на ее коленях лежала голова второй дамы — у нее были красивые и запоминающиеся черты лица, милая улыбка и длинные ногти. Я уселся напротив журнального столика, на котором, к слову, располагалась выпивка. — Это наша ВИП-зона, скажем так, — пояснил второй парень, имени которого я не помню, после одобрительно кивнув в сторону столика, типа «можешь брать». Ну я и взял. Бутылка пива не сделала меня ни пьяненьким, ни бухим в хлам, но явно раскрепостила. Во рту пересохло и я предложил чего-то покрепче.       Пара шотов, принесенных откуда-то с кухни этой вечно-шумной квартиры, и мы уже играли в бутылочку. То есть, очевидно, это явно было лишним. Я ни с кем не пососался, не поебался, хотя ко мне клеилась та девушка. Ее звали Ира, мы добавились друг к другу в ВК, я записал ее номер-она записала мой, мы поржали с того, как это все глупо, ведь ни я, ни она, как выяснилось, никогда и никому не звоним. Смеха ради мы замьючились в Инстаграме, я зарегистрировался в Тиктоке и подписался на нее. А потом мы поцеловались. Нет, не из-за бутылочки, она просто прильнула своими мягкими губами к моим, я даже не помню контекста, вероятно, его даже не было. Мы просто поцеловались и все. А потом я пошел курить. Все события происходили слишком быстро и обрывочно. — Общий балкон! — крикнул хозяин квартиры, — Курите, блядь, на общем балконе в подъезде, ебанаты! — вновь приказал он. Но его приказу последовал лишь я, ведь когда я вышел, шум кутежа из квартиры тридцать три не стих, я бы сказал, все там лишь подсуетились от такого грубого заявления.       Этот общий балкон был открытым. Октябрьский шаловливый ветер нагло забирался мне под худи, щекотал и я бы сказал, целовал в обе щечки, пока я курил последнюю. Сделав себе пометку о том, что утром надо забежать купить еще, у меня помутнело в глазах. Я оперся на железные ледяные прутья балкона, жадно вдыхая осенний воздух. В легких он лишь тяжелел и тяжелел, в какой-то момент я понял, что мне тяжело дышать, еще секунда и я задохнусь. А потом все. Темнота и мрак.

***

      Я проснулся от громкого звука готовки. Именно, блядь, готовки. Сначала кастрюли будто бы решили упасть на пол, так, невзначай, потом будто-бы вся посуда, лежащая на горизонтальных плоскостях, решила повалиться на пол. Я поморщился после попытки открыть свои заспанные очи. И забуханные, к слову, тоже. Но яркий свет, целивший мне прямо в глаза, очень сильно помешал. Все последние события вчерашней ночи пронеслись флешбеком: сначала поцелуй с Ирой, потом то, как я упал. А куда, бля? Я в больничной койке? После этой вполне логичной мысли я поднялся на локтях, и, понял одну вещь: в больничке не такие мягкие матрацы, я в раю?       Пришлось оглядеться. Комната была относительно большой, высокие белые стеллажи прекрасно вписывались в серую обстановку помещения, хоть было сейчас не до эстетических придирок, но одеяло было ярко-оранжевым, зато очень мягким, словно бархатным. На полках стояло… Много всего специфического хлама: от книг Камю и самоучителей немецкого до швейной огромной машинки от «Singer». Простите, но я не уверен, что сам Господь-Бог читал бы Альбера Камю. Я усмехнулся своим же мыслям, и понял, что мой спаситель далек от Бога, может, сам Сатана? Камю я не любил чуть меньше, чем Островского, но если у ненависти есть какие-нибудь измерительные палочки, то я бы отдал все второму.       Я слегка потушился от своей же шутки, а потом заметил, что я полуголый. Вернее, на мне были только штаны и, вроде бы, трусы. Я даже убедился в этом через пару секунд раздумий, все было на месте. Сердце бешено колотилось, будто я попал к маньяку, потому что штаны были не мои, и, увы, футболки вообще не было. Меня кто-то раздевал? Пиздец. А может я ебался? …Я не то чтобы расстроен, просто тайною маня, вопрос мне не дает покоя: трахал я или меня.**       Отперев дверь, она предательски скрипнула, выдавая меня, и то, что я очнулся. «Маньяк», должно быть, остановился на десять секунд, мол, «мне-не-показалось?» Я это услышал, а точнее — не услышал, потому что вся суета, происходящая на кухне, резко оборвалась. Эти десять секунд казались вечностью, я замер, будто самый ценный экспонат в музее, только пока что на меня еще не смотрели тысячи восхищенно-разочарованных глаз. Я прошел вдоль, по коридору, стараясь не издать ни скрипа, ни шороха, ни не дай бог чего-нибудь еще. Шел я на звук кухонной суеты, и не прогадал. Прогадал с жизнью, блядь, потому что в тот момент, когда я посмотрел на хозяина квартиры, я пожалел, что не умер тогда на балконе. А может умер? Человек который сопровождал каждый мой сон, видимо, перенесся теперь на явь, и с тех пор я в раю, в плену драгоценных глаз? Бред, конечно. В ту секунду вспомнил все моменты, когда был на волоске от гибели, и, если честно, лучше бы я тогда нахуй сдох. Неприлично долго я стоял в проеме между кухней и коридором, мужчина, тот самый, блядь, ебучий нахуй, сука, актер, тоже замер, заметив мою слегка придурковатую реакцию. Он стоял с лопаточкой и, как я понял и по запаху, и по стоявшему рядом с плитой чану с какой-то жижей, больно напоминающей блинное тесто, переворачивал, неудивительно, блины.