Отцветший лотос

      Пристань Лотоса в Юньмэне, главная резиденция ордена Юньмэн Цзян, уже собиралась погрузиться в безмятежный сон: праздные зеваки возвращались домой, поздние лавочники сворачивали свой товар, гасили фонари и расходились. Становилось тише.       Многие заклинатели великих кланов сейчас присутствовали на пиру, на скорую руку организованном Цзян Ваньинем. Столь грандиозное событие не могло не быть отмечено праздником и весельем на всю ночь, однако, большинство присутствующих ближе к полуночи потихоньку начали расходиться отдыхать в выделенные им гостевые покои. Сказывались усталость и потрясение. Кто бы мог подумать, — опоздай они всего лишь на час, не разоблачили бы этого двуликого лжеца вовремя, и тяжёлых тиранических времен было бы не избежать. И ведь никто не осмелился бы предположить, что такой исход был бы менее разрушительным, чем при Вэнь Жохане.       Глава клана Цзян оказал им достаточно радушный приём, вопреки своему характеру: будучи человеком нелюдимым, сегодня он проявил лишь толику своего напускного раздражения. Мужчина удалился с празднества почти сразу после начала, и куда он ушёл, никому было неизвестно. Кроме того, пиршество проигнорировали две немаловажные персоны, которые так же внесли огромнейший вклад в победу над злодеем.       На самом деле отсутствие всех троих никого не волновало: многие рассудили, что долгожданное воссоединение братьев просто обязано привести как минимум к общим воспоминаниям. Да и если говорить совсем уж честно — в целом все были слишком вымотаны, чтобы занимать голову такой незначительной ерундой.       Глава клана Лань, Лань Сичэнь, никогда не любил пиршества и вообще какие-либо шумные мероприятия. У главы, привыкшего к тишине и спокойствию безмятежных гор родного ордена, вечно живущего в рамках четырех тысяч правил, подобные сборы вызывали только сумятицу в душе и усталую головную боль. Такое отношение к праздникам было у него обычно, но сегодняшний пир отличался особенно сильно. Тем самым новым Солнцем мог стать прогнивший пион, его дорогой друг и брат, А-Яо. Обыкновенно ясный ум Сичэня сейчас заволокло туманом неверия и отрицания, даже несмотря на то, что он собственными глазами видел, во что превратился бывший глава ордена Ланьлин Цзинь, лично слышал, как он открыто перечислял всех, чью кровь пролил.       Но и в то, что тот никогда бы не причинил вреда Сичэню — тоже верил.       Он убил его.       Пронзил податливую тёплую живую плоть ледяным Шоюэ. Безропотно, резко, быстро, точно, насквозь. Капля сомнения, что тот действительно готов был сдаться, не позволила руке дрогнуть в тот момент.       Но А-Яо, его дорогой А-Яо. Сколько всего их связывает? Дружба, привязанность, помощь, любовь, доверие. Но было ли между ними доверие?       Что если он правда хотел раскаяться и добровольно принять суд? Но Сичэнь не оставил ему возможности на искупление — зарезал, испачкал руки алой кровью одного из самых близких людей. Его драгоценный А-Яо. Человек, бывший ему младшим названным братом, с нежной улыбкой и лисьими глазами. Смертельная угроза для заклинательского мира…       Пройдя в раздумьях до боковой пристани, мужчина тяжело выдохнул, он опустил глаза к озеру, рассматривая нежно-розовые цветы лотоса, чтобы не вспоминать белоснежные пионы. Лёгкий ночной ветер вплёлся в чёрные длинные волосы, переплёлся с его лобной лентой и растрепал полы дорогих светлых одежд. Так тяжко на сердце, что щиплет глаза. Сичэнь попытался отвлечься на что-нибудь, подумать ещё о чем-то, хотя сам прекрасно понимал, — переживая тяжёлый момент, следует дать своему сердцу возможность настрадаться.       Если честно, хотелось уйти в уединение и никого не видеть. Он страшился новых интриг и обманов. Он доверял А-Яо самого себя, но что в итоге получил? Его искреннюю и бескорыстную помощь перевернули с ног на голову, что повлекло смерть старшего брата, боль от потери которого взвилась с новой силой, стоило только узнать всю правду и обстоятельства. Неужели их конфликт стоил жизни обоих? Почему они ему ничего не говорили и не попытались разрешить все миром? Да потому что Цзинь Гуанъяо был не чист на совесть, и, наверное, единственным незапятнанным чистым и светлым человеком для него был только Сичэнь, словно исключение из правил. А-Яо ни к чему было мирное решение конфликтов, он предпочитал действовать наверняка и надеялся на гарантии, только вот ненависть да-гэ оказалась сильнее его.       Как же так получается: убийца, которому посодействовали в изучении гуциня, благодаря этому аккуратно убивает неугодного, но так же горячо любимого Сичэнем старшего из них, и вот сейчас, в роковой момент, Сичэнь проливает кровь младшего, готового вот-вот раскаяться? Поистине ужасный порочный круг, который должен был задушить и его самого.       Он обагрил свои руки в крови. Он хочет уйти в уединение, но подвести семью не имеет права. Не в нынешнем положении дел: многие кланы могут почувствовать слабость великих орденов, брат наконец-то рядом с тем, кого так долго искал, и заменить его смог бы только дядя, который и так многими воспринимался как глава клана до смерти Цинхэн-цзюня, тот заслуживал спокойную жизнь, он должен в приоритете заниматься преподаванием, а не делами ордена. Для этого у них есть законный наследник, занимающий пост более пятнадцати лет.       Он не может пустить заклинательский мир на самотёк, пока нет верховного заклинателя. Не может уйти и потому, что юному главе Цзинь может понадобиться поддержка союзников. Сичэнь давно знаком с Цзинь Жуланем, тот часто проводил время подле младшего дяди, и Сичэнь просто не мог этого юношу оставить без дополнительного присмотра. Ланьлин Цзинь — очень опасный орден, там нужно держать ухо востро. Разумеется, мужчина уверен, что спуску там никому не даст Саньду Шэншоу, возьмёт всё в свои крепкие руки и невольно станет объектом молвы, что, мол, Цзян Ваньинь управляет сразу двумя великими кланами. Цзян Ваньинь обожает племянника и никому его в обиду не даст. Мужчина тоскливо улыбнулся сам себе, размышляя о недалёком возможном будущем. Чем больше союзников, тем лучше для всех.       Глава ордена Гусу Лань стоял на палубе и смотрел куда-то вдаль, на потерянный в лёгкой озерной дымке берег, он старательно откидывал мысль о том, что струсил там, в храме, когда все-таки малодушно позабыл о семье и близких, желая умереть вместе с А-Яо, чтобы сбежать от боли.       Мысли его были хаотичны, перебивались друг с другом, уходили из крайности в крайность, разбивались, как дождевые капли о камни. Он не верил, боялся, ждал перемен, надеялся, что все само как-то разрешится, злился и думал, как восстановить мир, как не погрязнуть в отчаянии, как смириться с убийством друга, как дальше улыбаться, как вернуть все как было.       Как доверять людям.       От тяжёлых размышлений его отвлек неожиданный звук тяжёлой поступи. Человек, шедший где-то в отдалении, казалось, еле волочил ноги за собой, едва-едва поднимая стопы. Сичэню это показалось странным, угрозы не ощущалось, хотя звучание шагов сначала идентично походило на поступь лютых мертвецов. В воздухе появилась густая и давящая атмосфера тоски и чего-то велико горького, что глава клана Лань, не понимающий кто мог быть источником столь разбитого настроения, замотал головой по сторонам, пытаясь найти пришедшего.       В его поле зрения попал высокий тёмный силуэт с растрёпанными волосами и длинными полами одежд. Пристань, на которой он находился, не была освещена достаточно хорошо, чтобы разглядеть лицо идущего, но в тусклом свете алых стрекоз ему удалось различить цвет фиолетовых одежд. Человек передвигался медленно, слегка пошатываясь, судя по всему, тот сейчас сам мало осознавал, где он и куда идёт. Глава клана Лань подумал, что какой-то адепт перебрал с алкоголем на пиру и сейчас вышел проветриться, и все-таки это печальное чувство, исходившее от него, только усиливалось с каждым приближающимся шагом. Человек должен был пройти мимо Сичэня на прямом помосте. Глава Лань сделал неуверенный шаг к нему — они находятся среди не мелких озёр, если человек не контролирует себя, не приведи что случится, он свалится в воду и утонет.       Тогда Цзэу-цзюнь уже открыл рот, чтобы окликнуть адепта, как силуэт вышел под свет неяркого фонаря; сверкнули украшения на одежде, блеснуло тускло кольцо на правой руке. Брови поползли вверх, а в голове мелькнуло сомнение по поводу собственного рассудка. Он никогда не видел его…таким. Слабым, беспомощным, разбитым, в таком непотребном внешнем виде:       — Глава ордена Юньмэн Цзян? Что с вами? — вопрос, произнесенный дрогнувшим голосом, повис в воздухе, наполнив тишину теперь ещё и напряжением.       Цзян Ваньинь замер, дёрнулся совсем уж неестественно и повернул голову чуть в строну. На позвавшего его мужчину он обратил внимание всего на пару секунд, после чего, тихо хмыкнув, опустил глаза, но дальше не двинулся. В тусклом жёлтом освещении маленького огонька в светильнике он выглядел ужасно и вместе с тем необъяснимо прекрасно: растрепанные волосы падали на лицо, за длинной чёлкой прятались тусклые глаза. Лань Сичэнь смотрел слишком пристально, откровенно разглядывая столь непривычный образ самого горделивого главы в мире заклинателей, мужчина понимал, что проявляет неучтивость столь пристальным вниманием, но потрясение было сильнее и не позволяло отвести взгляд. Некогда горящие сотней чувств и эмоций, таящие в себе вспышки фиолетовых искр яркие серые глаза сейчас под занавесью вороных волос, тусклых, почти чёрных, не выражали ничего, кроме разочарования, и главе Лань сходу трудно было сказать, — да даже представить, — что́ на свете могло так повлиять на Саньду Шэншоу.       Лань Сичэнь вдруг подумал, а так ли он выглядел, когда вырезали его клан почти двадцать лет назад? Что-то подсказывало, что он ошибался. Цзян Ваньинь, конечно, был подавлен потерей семьи, однако тогда он нашёл смысл жизни в мести и восстановлении дома, продолжил идти, расправив плечи, с высоко поднятой головой. В этот же момент он выглядел так, будто все резко потеряло какой-либо смысл, будто все, ради чего он жил до этого, чего добился, — все потеряло свое значение.       Он был разочарован, разбит и сломлен.       Ему было больно.       Не разобравшись в произошедшем, не зная, что конкретно могло произойти, глава клана Лань забеспокоился о самочувствии своего союзника. То, что он был не в себе, — это лишь возможный минимум.       — Глава ордена Юньмэн Цзян, вы ранены?       Сичэнь сделал несколько шагов к нему, надеясь самостоятельно убедиться в физическом состоянии главы Цзян. Ваньинь ничего не ответил на это, он едва заметно покачал головой и хриплым шёпотом сказал:       — Уже поздно, уходите в свои покои.       Осипший голос, несвойственный Цзян Ваньиню, взволновал главу Лань ещё сильнее. Чувство неправильности происходящего душили сердце, заставляя его неприятно сжиматься. Сейчас начнутся сложные времена для заклинателей, орден Ланьлин Цзинь будет переживать инцидент с Цзинь Гуанъяо и принимать нового главу, а сам Сичэнь не может слишком быстро отойти от разгадки смерти старшего брата и предательства младшего, его разум затуманен, клану Не опасно доверять, к тому же не все мелкие кланы так просто примут возвращение Старейшины Илина, от этого может пострадать и Лань Ванцзи. Сичэнь не хотел, чтобы что-то выбило из колеи ещё и Юньмэн Цзян. Он подошёл ещё на шаг ближе. Цзян Ваньинь должен твёрдо стоять на ногах, им нужен холодный беспристрастный разум.       — Господин Цзян, вы…       Тот снова издал непонятный придушенный звук перед тем как грубо, но все равно очень тихо, прервать:       — Уходите.       Голос дрогнул, и только тогда Сичэнь заметил редкие слезы, текущие по подбородку и срывающиеся вниз.       Лань Сичэнь так и замер, остолбенел, удивился и снова не поверил. Мужчина вслушивался в сбившееся судорожное дыхание и тихие-тихие всхлипы, он не знал, что ему делать. Как следует утешать такого мужчину как Цзян Ваньинь? Глава ордена Юньмэн Цзян же старался задавить эти слезы, и Сичэнь ясно понимал, что тот делает это из-за него.       Душит свою боль перед другим человеком.       Боится показаться слабым?       — Что с вами случилось? — Цзэу-цзюнь всегда славился своим ласковым словом и чуткостью. Вопрос прозвучал не упрекая, не равнодушно — нежно, тихим мягким тоном, как родители разговаривают со своими детьми, когда тех кто-то обидел. Он действительно хотел знать, что случилось, ему хотелось помочь. Таким он был человеком. Он ненавидел чужую боль, чужие слезы, которые был не в состоянии остановить.       Рука с тонкими музыкальными пальцами дернулась к ссутулившемуся главе Цзян, но Сичэнь не спешил прикасаться к нему. Цзян Ваньинь молчал, занавесил лицо распущенными волосами, и, видимо, не желая больше быть объектом чужого интереса, обнял себя руками, словно замёрз, и поспешил обойти вставшее на пути препятствие.       Он стремительно обошёл главу ордена Гусу Лань, намереваясь сбежать из-под чужих глаз как можно скорее. В этот же момент Сичэнь обернулся к нему и остановил, перехватив плечо. Реакция Цзян Ваньиня последовала почти привычная. Мужчина вздрогнул, вскинул голову и вперился злыми глазами в тепло ореховой радужки.       — Иди к черту, к своему братцу и его любовничку, а ко мне не смей прикасаться!       Сичэнь и бровью не повел, выдерживая вспышку гнева.       Его слова пропитанные холодным змеиным ядом должны были грызть душу не хуже бешеной собаки, но глава Лань не только не обиделся, но и, кажется, кое-что понял. Он всегда отличался особой сообразительностью, да и с логикой у него проблем не случалось. Причина такого подавленного состояния крылась именно в его брате и господине Вэе. Серые глаза, красные и опухшие, выражали глубокую неприкрытую душевную рану. Глава ордена Юньмэн Цзян резко отвернулся, зажмурился и прошептал:       — Прости, Цзэу-цзюнь.       Размазав слезы по щекам и выразительным скулам, он приложил ладонь к лицу и задышал глубже и чаще. Цзян Ваньинь попытался сделать шаг, нетвёрдый, словно больной, и… пошатнулся. Глава Лань среагировал мгновенно — преодолел небольшое расстояние и осторожно подхватил ослабевшего главу. Цзян Ваньинь почти безвольно оперся на его грудь. Сичэнь приподнял руку, аккуратно прикоснулся прохладной ладонью к чужому лбу и вполголоса констатировал, внимательно смотря на бледное лицо главы с полузакрытыми глазами:       — У вас жар.       Цзян Ваньинь закрыл глаза:       — Все…нормально.       Сичэнь сжал плечо в чёрном рукаве, спрашивая:       — Вы можете идти сами?       Господин Цзян кивнул, в подтверждении сделал небольшой шажок. Глава Лань осторожно придерживал его, боясь, что у того снова могут подкоситься ноги.       Не спеша они шли к хозяйскому дому. Глава клана Цзян более не вырывался и позволял себя вести. В какой-то момент он хрипло спросил:       — Где А-Лин?       — Отправился отдыхать незадолго после вашего ухода.       И никакого ответа.       Главе чужого ордена не было известно расположение хозяйских покоев, а потому приходилось полагаться только на свою интуицию. Судя по всему, угадывать направление ему удавалось, раз Цзян Ваньинь молчал. Хотя, может быть, ему было просто все равно.       Уже на подходе к боковому входу — Сичэнь решил не испытывать судьбу, рискуя наткнуться на других глав и адептов в центральной части, которые могли там повстречаться, несмотря на поздний час — им навстречу выбежал юноша, видимо, из стражи и, испуганно посмотрев на своего главу, вскрикнул:       — Глава клана!       — Прошу вас, — тихо начал Сичэнь — покажите, где покои главы.       Адепт, видимо, не желая по первому требованию чужого главы исполнять приказ, посмотрел на Цзян Ваньиня, но, заметив откровенно плохое настроение и отсутствие реакции, сказал:       — Достопочтенный Цзэу-цзюнь, дальше я сам могу проводить господина Цзяна.       Тон юноши был уверенный, он не задавал лишних вопросов. Сичэнь решил, что ему можно довериться, возможно, этот человек давно прислуживает Цзян Ваньиню.       Но все же Сичэнь сомневался. Это ведь будет правильно — передать главу его прислуге, а самому на правах гостя так же отправиться в выделенные покои отдыхать. Но почему-то ему казалось, что если он сейчас сделает именно так, как предписано правилами и приличиями, то это очень сильно отразится на состоянии господина Цзяна. Сичэнь добавил в голос чуть жёстких ноток:       — Не стоит, я не хочу оставлять его в таком состоянии без поддержки. Поэтому будьте добры, укажите мне направление.       Адепт все ещё в сомнении поджал губы, но отрывисто кивнул.       — Следуйте за мной.       В доме коридоры очень скоро начали уходить вглубь и петлять. Сичэнь возблагодарил небеса, что послали ему этого юношу, показывающего дорогу, сам бы он мог очень быстро заплутать в одинаковых на первый взгляд помещениях, а с почти безвольным главой на руках это вызвало бы только проблемы. Немного странным показалось отсутствие стражи в этих коридорах, но сейчас раздумывать об этом было совершенно некогда.       Когда юноша остановился возле больших резных дверей и учтиво поклонился, Сичэнь благодарно кивнул в ответ.       — Я буду за дверью, господа, — сказал юноша.       — Как ваше имя?       — Ло Цинмэй.       Сичэнь кивнул ещё раз и прошёл внутрь больших покоев через открытые Цинмэем двери. Когда мужчина подошёл к кровати, то не сразу осознал, что в его рукав вцепились чужие пальцы, да так сильно, что вздулись синие вены на тыльной стороне ладони.       Глава ордена Гусу Лань осторожно усадил безвольного Ваньиня на край ложа и накрыл его руку своей, намекая на то, что более в его опоре нет необходимости. Господин Цзян же выглядел сейчас таким печальным и раздавленным, весь его гнев и раздражение словно смыло водами озёр Юньмэна. Серые глаза с расширенным чёрным зрачком ничего не отражали, были тёмными и остекленелыми, и даже слезы, казалось, закончились.       Ладонь разжала рукав и безвольно опустилась рядом с телом.       Перед их приходом, очевидно, приходили слуги, зажгли ночной свет и скурили несколько освежающих благовоний. Лань Сичэнь опустился перед Цзян Ваньинем на одно колено, взял его запястье и приложил два пальца, проверяя духовные каналы. Те не были повреждены или как-то запечатаны, но движение энергии в теле господина Цзяна озадачило Сичэня. Оно было странно неравномерным, суетливым и колеблющимся. Это было необычно, но он выдохнул, когда убедился в том, что физически мужчина здоров.       — Глава Цзян?       Расфокусированный взгляд сосредоточился на глазах Сичэня, а пересохшие губы вымолвили:       — Не обращайтесь ко мне сейчас так, — словно не живой, отвечает на автомате, без эмоций.       Тонкие брови на белом лице Сичэня нахмурились, но он решил промолчать. Вместо этого он поддался вперёд, прикоснулся к лицу Цзян Ваньиня, сначала раскрытой ладонью ко лбу, потом тыльной стороной провел по скулам и щекам.       — Стоит позвать лекаря.       Господин Цзян отрицательно покачал головой:       — Нет.       И опять ушёл в себя.       Тихо выдохнув, Сичэнь переместился ниже к серебристому поясу и, положив на него обе руки, настороженно замер, ожидая какой-либо реакции. Но когда её так и не последовало, он тихо извинился и потянул пояс на себя, освобождая мужчину от верхних одежд. Цзян Чэн оставался молчалив. Сичэнь неторопливо раздевал его, расшнуровывал тугие наручи, откладывая все в сторону. Прежде раздевать кого-то при подобных обстоятельствах Сичэню не доводилось, но сейчас это было так странно и смущающе, верх распутства и фамильярности! Непроизвольно жар бросился к лицу. Пусть эти действия не несли какого-то злого умысла или непонятного подтекста, Сичэнь все равно прислушался к сердцу, которое тихо молчало, будто не понимая, от чего он так волнуется. Цзян Чэн же мужчина. Ох уж эти правила ордена Гусу Лань, он даже не может без лишних мыслей помочь постороннему человеку переодеться. Вернее раздеть его до нижних одежд полностью самостоятельно. Где это видно, чтобы глава одного ордена раздевал другого, будто прислуга. Сичэнь не брезговал, просто понимал — это, как минимум, неловко. Он завёл руку под колено Цзян Ваньиня, чуть приподнял его ногу и неторопливо стянул чёрные кожаные сапоги со стройных длинных ног, сначала с одной, потом — с другой. А после, про себя выдохнув, наконец, поднялся, возвышаясь над таким вот жалким главой чужого ордена.       Он почтительно поклонился и развернулся, рассудив, что сделал все, что мог, и направился к выходу. Он не хотел признаваться себе, что боится чего-то, от чего-то бежит, сам не до конца понимая, от чего именно. Он же хотел задержаться, попробовать поговорить. Перед тем, как выйти из комнаты, он взглянул через плечо на Цзян Чэна. Тот сгорбился, оперся локтями о ноги и обхватил ладонями голову, устремив взгляд в пол. Нечто неприятное шевельнулось в груди у Сичэня, он не хотел оставлять этого человека наедине со своей проблемой. Очень не хотел.       Мужчина вернулся к кровати и опустился рядом с ним.       — Не хотите рассказать, что же вас так расстроило до лихорадки и сбитого течения ци?       — Вы же собирались уйти, так идите.       — Господин Цзян, Ваньинь-сюн…       — Мои проблемы не касаются никого, кроме меня, — раздражение словно питало его энергией. Голос становился крепче.       Сичэнь тихо выдохнул и мягко сказал:       — Господин Цзян, не гневайтесь, не стоит таить тьму в сердце. Поверьте мне, вам станет легче, поделись вы своими переживаниями.       Пламя от свечей поддергивалось от обилия воска и мелкого сквозняка, на стенах рисовало причудливые силуэты теней двух рядом сидящих мужчин. Полумрак комнаты создавал чувство защищённости и той самой необходимой Цзян Ваньиню таинственности. Никто посторонний не увидит его боль.       Мужчина тихо хмыкнул, как будто сдерживал смешок:       — С кем? Разве вы не понимаете, господин Лань? У меня не осталось людей, которым я мог бы довериться да и которым было бы до меня дело…       Сичэнь не знал, что стоит сказать, чтобы проявить учтивость и не пересечь границы дозволенного. И не важно, что он эти границы игнорирует с момента, как они ушли с причала. Он действительно не являлся Цзян Чэну близким, от того и не мог выдвинуть себя аргументом для главы Цзян, они просто знакомые, друг друга уважающие по титулу и из-за военных заслуг. Но в этот вечер отчего-то Сичэнь не задумывался, почему вообще решил вмешаться в чужие проблемы. Не мог пройти мимо из-за доброго сердца, или таким способом он эгоистично отвлекался от собственного горя?       Тут в голове наступило озарение. Ну, конечно:       — А как же молодой господин Цзинь Жулань?       Цзян Ваньинь совершенно по-мальчишески пожал плечами и ответил:       — Нет… Я не хочу впутывать его в это. Ибо… последствия могут быть самыми разными. Кроме того, разве вы его видите здесь? Он не должен ни о чем знать.       Глава ордена Гусу Лань сжал зубы и едва ли не закатил глаза. Что он несёт вообще?       — Разве семья не для того, чтобы поддерживать в любой момент? Помогать, знать, разделять с вами боль. Разве юноша не имеет права знать, что спустя столько лет его дядя снова на грани того, чтобы впасть в отчаяние?       Цзян Чэн помолчал немного, а потом тихо сказал:       — Мне нужно побыть одному… Вернее, я хочу уйти в уединение.       Лань Сичэнь удивлённо вскинул брови.       — Что?       Тот кивнул, подтверждая слова.       — Мне тяжело смириться с… правдой.       Рука в белом рукаве осторожно прикоснулась к чужому плечу. Реакция на это последовала спокойная, почти равнодушная — Цзян Чэн покосился на руку, а потом перевёл взгляд на лицо.       — Расскажите, — тон голоса мягкий, нежный, взгляд —непритворно сочувствующий и выжидающий. Добрый. Цзян Чэн помнил похожее отношение отца к Вэй Ину. От этой ассоциации стало не по себе. Как давно он испытывал нечто подобное? Заботу? Заботу о нем самом? А испытывал ли хоть раз с момента падения Пристани Лотоса?       Комната наполнилась короткой напряжённой паузой, а потом глава клана Цзян, поборов удивление, отвернулся и повёл плечом, скидывая руку. Кто он Лань Сичэню, чтобы тот действительно хотел о нем позаботиться? Просто такой же глава другого великого ордена.       — Вам же необходимо выслушать все нытье самого скверного главы. Да и, кроме того… Поверьте, оно вам не надо. — И чуть помолчав, он добавил сухо: — Возвращайтесь к брату.       Вот оно. Сичэнь почувствовал, что разгадка где-то на поверхности.       — Простите за мою прямоту: мой брат вас обидел?       Он тяжело выдохнул.       — Почему все вечно его возводят в степень? Единственное, что сделал ваш брат, — это слишком сильно полюбил некогда моего шисюна.       К концу фразы голос дрогнул и сбился.       Вот он ответ на вопрос Сичэня.       — Господин Вэй Усянь?       — Я не хочу говорить о нем. Прошу вас, уходите.       Лань Сичэнь понял, почему он настойчиво просит его уйти. Слезы. Хрустальная пелена снова накрыла эти некогда гордые, высокомерные, прекрасные и такие же опасные, как буря с грозой, глаза. Цзян Чэн сморгнул солёные капли, резво прочертившие мокрые дорожки, что упали вниз, срываясь с щёк, на пол. Он снова опустил голову, скрывшись за волосами.       — Господин Цзян…       — Какое должно быть жалкое зрелище? В любом случае, я просил вас уйти несколько раз.       Цзян Чэн совсем устал. Ему не хотелось спорить и продолжать что-то доказывать удивительно упрямому Лань Сичэню. Может, он только преувеличивает масштаб трагедии, и он не должен переживать это настолько сильно? Может, это просто его задетая гордость. Он чувствовал обжигающую изнутри обиду, которую никак не мог унять. Это неприятно. До щипания в глазах. Отдалённой стороной разума он понимал, что ведёт себя, как юная девица, что подобные переживания не должен испытывать взрослый мужчина, прошедший столько всего.       — Мне так стыдно от того, что вы видите меня таким.       — Не стоит, вы не из тех, кто обычно скрывает самые сильные эмоции, так чем же отличается печаль? Думаете, лучше было бы нацепить маску высокомерия или запереться в одиночестве и медленно саморазрушаться? Выражать эмоции — это нормально       — Я не знаю, что лучше. Я просто не знаю, что мне делать.       Пусть тот все ещё упрямо не рассказывал, что произошло, но Сичэнь, всегда умевший читать и располагать к себе людей, понимал, что ещё совсем немного, и Цзян Чэн окончательно расколется, доверившись. Учения ордена Гусу Лань воспитали Сичэня честным, благонравным и добродетельным, все, что он узнает этой ночью останется в этой комнате и никогда не будет применено в каких-то корыстных целях.       Цзян Чэн вздрогнул, когда его лицо невесомо повернули к главе, так что не осталось возможности спрятать глаза. Лань Сичэнь не удерживал его, лишь хотел, чтобы ему смотрели в глаза и верили, при желании Ваньинь легко мог отвернуться, но тот этого не делал.       — Вы не опустили руки даже когда сожгли ваш орден. Я не думаю, что то, что вы узнали, страшнее этого.       Мужчина закрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, после чего чуть развернулся к Лань Сичэню корпусом, подвернув одну ногу под себя, снял Цзыдянь и стал перекручивать его в пальцах. Он опустил взгляд на кольцо.       — Прошу прощения.       Сичэнь мягко кивнул, ободряюще сжал сильное предплечье и грустно улыбнулся, хоть Цзян Чэн на него и не смотрел.       — Мне кажется, будто я родился под несчастливой звездой. Всё идёт из детства. Как-то я слышал, что младших любят сильнее, однако у меня все было с точностью наоборот. — Он прикусил губу, осознавая, как это глупо и по-детски звучит, но ему не хотелось прекращать монолог, он продолжил: — Матушка была сильной женщиной, не умела или не хотела лишний раз показывать любовь к детям. Она была неласковой и очень требовательной. Я был её разочарованием, понимал это, но не мог ничего поделать, так как и так старался изо всех сил. А отец… — тут Цзян Чэн замолчал, переводя дыхание, — для отца я был просто как часть долга. Ему просто нужен был законный наследник. Он не любил матушку и вряд ли обрадовался, когда первой родилась А-Ли. Его не интересовала моя жизнь, мои успехи, мои переживания, мои чувства. У него был Вэй Ин, — Цзян Чэн коротко усмехнулся. — Такой юноша, которого он считал более достойным преемником. Сын любимой женщины, сын близкого друга. Отец не был корыстный, достаточно хороший человек, уважал выбор близких, и я никогда не слышал, чтобы он пренебрежительно или ревностно отзывался о старшем господине Вэе. Он вспоминал его с тоской, и я думаю, что он был рад тому, что два близких его человека обрели счастье. Он не рассказывал. Однако Вэй Усянь стал ему как родной, даже более чем родной!       Сичэнь слушал, не перебивая и следил за неостанавливающимся Цзыдянем, испускающим яркие искры, выдавая чужое раздражение. В какой-то момент глава Лань осторожно обхватил чужие ладони и сжал их. Руки Цзян Чэна были холодные, ярко контрастировали с теплом ладоней главы Лань. Цзыдянь замер.       — А потом не стало даже этого. Родной дом, близкие, друзья, семья. В моменты, когда все рушится, понимаешь, что ты тоже был частью этой семьи, хоть и чувствовал недостаток в обычном человеческом понимании. Потом… после падения Пристани Лотоса меня поймали в плен клан Вэнь. — Цзян Ваньинь медленно высвободил руки, надел Цзыдянь на указательный палец и потянулся к расслабленным одеждам, разводя ворот, обнажая крепкую, немного смуглую грудь с длинным уродливым шрамом поперёк. — Дисциплинарный кнут Юньмэн Цзян, — он провел кончиками пальцев по рубцу и медленно продолжил, понизив тон: — напоминание, что я променял свое золотое ядро на жизнь некровного брата, того, кого я любил, ценил и кем восхищался, кому завидовал, кого поддразнивал, к кому ревновал отца и порой сестру. Но все равно любил, потому что знал, что он относился ко мне лучше всех, понимал меня лучше, чем я сам себя.       Лань Сичэнь удивлённо замер и не контролируя себя прикоснулся к Цзян Чэну там, где теплилось средоточие всей духовной энергии заклинателей — золотое ядро. Господин Цзян же дернулся, но руку не отстранил, позволяя прикасаться к себе. Он только накрыл чужую ладонь, прижимая к себе, чтобы тот ясно ощутил колебание энергии.       — Ваше ядро уничтожил Вэнь Чжулю? — переспросил Сичэнь, удостоверившись, что все правильно понял. — Но как же…       — Великая заклинательница Баошань-саньжэнь восстановила его мне… — Он криво ухмыльнулся, и они встретились глазами с Сичэнем. — Я так думал ровно двадцать лет. До сегодняшнего дня, — голос его приобретал силу, звучал громче с каждым новым словом. Дыхание его сбилось с размеренного ритма. Нетрудно было понять, что это начало истерики, больше всего Сичэнь хотел, чтобы тот вдоволь накричался, наплакался и отпустил. — Я ненавидел Вэй Ина за предательство ордена, за неисполненные обещания, за смерть моей семьи, которую я любил, как любой ребёнок любит свою семью! Более тринадцати лет я ненавидел его, проклинал, как мог. — Он засмеялся, громко и низко: — Да даже когда он воскрес, мне хотелось сжить его со свету! Я терзал любого тёмного заклинателя, похожего на него! Но он был мне братом, я ценил его больше всех. Я ненавидел его за тёмный путь, на который он ступил, потому что у него не осталось выбора! — горький смех срывался на дыхание и всхлипы, по щекам безостановочно текли слезы. — Все мои несчастья из-за тёмного пути, на который он вступил, потому что вырезал себе золотое ядро и отдал его мне! — Он закрыл лицо ладонями, Сичэнь чувствовал, как собственное сердце, такое же раненое предательством скачет в груди гарцующей кобылой и хочет вырваться из груди вон.       — А я, не зная правды, вот так вёл себя с ним. Но без ядра кем бы я был сейчас? Почему он умолчал?! Неужели я не был достоин правды?! Неужели он думал, что узнай я правду о таком риске, на который он пошел, то не был бы благодарен ему и вырвал бы это ядро к черту с кровью и всунул бы ему в руки?! — не выдержал голос, сорвался на крик. Он плакал так горько, как невинное дитя, и сколько боли было в этих всхлипах. Он уже начинал задыхаться от беспрерывной истерики. Сичэнь потянул его на себя, обнял за судорожно содрогающиеся плечи и спину, прижал его лбом к своему плечу и гладил по удивительно мягким волосам. Он ничего не говорил, щекой прижался к чужой макушке просто позволяя тому выплескивать все накопившиеся не только за этот вечер, но и за двадцать лет.       — Я сам разрушил все… Просто, — голос его стих от крика, звучал приглушенно и прерывался на судорожные вздохи, — сейчас мне кажется, что знай я правду, его бы не постигла такая страшная участь. Никто бы мне не позволил усомниться в нем. Пусть он помогал бы остаткам клана Вэнь, но я бы защищал его. Разве ради братьев не на все готовы, Лань Хуань? А я… Что за малодушие — отдал его на растерзание бешеным заклинательским собакам и сам… сам смотрел, как его тело разрывают на куски, видел его кровь, слушал его крики предсмертной агонии. Всё потому что он вступил на путь тьмы… Потому что у него не было ядра…       Послышался судорожный вздох. На спине Сичэня сжались руки, бессовестно комкая светлую мантию.       — И даже сейчас… когда он переродился в теле какого-то незнакомого ему мальчишки, который, пожертвовав собой, дал ему жизнь, я не смог поговорить с ним. Просто поговорить. Сорвался… Обижался, что он оставил меня одного, а ведь он всегда был рядом. Грел магией изнутри.       Когда Цзян Чэн замолчал, Лань Сичэнь заметил, как все это время у него самого глаза покраснели и увлажнились, а губы припухли от того, как нервно он их прикусывал.       — Я и правда, никогда не смог бы сравниться с ним…       Господин Цзян глубоко вздохнул и чуть повернул голову на плече Сичэня, устраиваясь удобнее. От заложившего носа ему приходилось дышать ртом, горячее дыхание, оседающее на коже шеи, волновало тело и посылало мурашки по спине. Лань Сичэнь невесомо провел по лицу Цзян Чэна, заправляя часть чёлки за ухо.       — Вы не должны быть лучше него, чтобы быть достойным человеком. Вам незачем с ним сравниваться. У вас разные судьбы и обстоятельства. Вы две разные личности, и каждому жизнь посылает то, что он сможет преодолеть и вынести урок. Всё, что нас не убивает, делает сильнее. Господин Цзян, не забывайте, после каждой ночи следует рассвет. Не принижайте себя, на свете немного тех, кто мог бы с колен поднять клан лишь своими силами без моральной поддержки, но под гнетом пересудов. Вы очень сильный. Вы говорите, что никогда не сравнились бы с господином Вэем, но разве вы были слабым заклинателем в детстве, разве ваш уровень определяло убийство древнего монстра в шестнадцать лет? Разве не вы пожертвовали собой, своим золотым ядром, чтобы спасти господина Вэя от преследователей Вэнь?              Просто так сложились ваши судьбы. Жизнь — это не сказка, помните об этом.              — Я могу вас понять, господин Цзян.       Сердце Цзян Чэна сжалось, но не от печали, как до этого, а от чего-то другого. Он поднял глаза на Лань Сичэня, тот смотрел в сторону и, кажется, о чем-то задумался.       Его душа немного успокоилась, и теперь он спокойно дышал и даже немножечко проще относился к мысли о правде ядра. Конечно, ему понадобится время, чтобы привыкнуть к новым реалиям, но он чувствовал силу в себе, которая снова поможет ему подняться с колен. Он сможет пережить это.       Рука с кольцом дёрнула Лань Сичэня за длинную прядь волос, вынуждая того повернуться к Цзян Чэну лицом.       — Вам же тоже сейчас больно?       Этот вопрос привёл Лань Хуаня в замешательство.       — Если… если хотите, можете рассказать мне. — Он посмотрел в сторону, скрывая смущение. Господин Цзян надеялся, что Сичэнь не воспримет его предложение просто как плату по счетам.       Лань Сичэнь повернул голову к нему, вздохнул почти бесшумно, пожал, казалось бы, равнодушно плечами и начал:       — Он действительно был мне, как брат. Я верил ему, как себе.       Он замолчал, очевидно, ему было тяжело говорить это, возможно, он боялся произнести это вслух, возможно, он боялся, что его все-таки не правильно поймут. Сичэнь и сам не был уверен, как стоит относиться к А-Яо. Он не мог забыть то, что было между ними искреннего. Хотя если так подумать, — а было ли оно? Будучи ещё Мэн Яо, он спас Сичэня не потому, что тот наследник великого ордена, — он не знал этого и не смог бы использовать в своих целях. Он хотел помочь ему тогда.       Сичэнь снова вздохнул, ему всегда было проще что-то понять, проговорив вслух переживания, это была хорошая практика, и если уж судьба сложилась так, что каждый сегодня должен приоткрыть дверцу своей души, то он готов высказать.       — Цзинь Гуанъяо? — зачем-то уточняет Цзян Чэн, и так прекрасно понимая о ком речь.       Сичэнь кивнул.       — Мои оба брата. Люди, которые мне были столь близки не по крови. Оба мертвы теперь. И оба из-за меня. — Теперь и он еле сдерживал подступающий к горлу давящий ком.       Цзян Чэн нахмурился и приподнял голову с плеча Сичэня, оказываясь очень близко к его лицу.       — Почему вы говорите, что из-за вас? Вашего старшего брата погубил Ляньфан-цзюнь, человек, который точно не был безвинным, на его руках слишком много крови.       Сичэня не смущала подобная близость, выходящая за рамки этикета. О каком этикете вообще идёт речь, когда они помимо этого уже переплелись руками в объятиях?       — Вы правы, господин Цзян, он не был хорошим человеком, однако… Я убил его без суда, на рефлексах, он ведь… ничего не сделал тогда. Вот это тяжело.       На какое-то время мысли и воспоминания захватили его разум, и он погрузился в себя, не замечая изучающего взгляда чуть зажегшихся глаз. Господин Цзян видел тень, упавшую на светлый облик Лань Сичэня. Его, самое прекрасное в своём поколении, лицо сейчас выражало усталость, боль и тоску. Это читалось в опущенных уголках губ, тонких покрасневших век и общей отстраненности лучистого тёплого взгляда.       — Наша разница с вами в том, что страдания по живым и мёртвым отличаются. У меня больше не будет возможности поговорить с братьями, извиниться перед ними, услышать от них тёплых слов. Глава Цзян, у вас ещё будет возможность поговорить с господином Вэем. Сейчас он жив, и его смерть осталось в прошлом. И пусть вы никогда больше не сможете быть в тех же отношениях, в каких были в годы юности, вы можете отпустить ту тьму, которую, я уверен, и он держит в себе, она мешает вам обоим. Отпустите друг друга.       — А вы, господин Лань, сможете отпустить себя и его?       — Я убил его. Теперь мне с этим жить — это мое наказание.       — Господин Лань, вы не виноваты.       Лань Сичэнь посмотрел ему в глаза, улыбаясь уголками губ. Ему не хотелось вдаваться сейчас в глубокие воспоминания о тёплых временах рядом с братьями. Пока он был здесь и успокаивал Цзян Чэна, его собственные мысли отошли на задний план, и думать об этом сейчас просто не хотелось. Господин Лань понимал, что ещё не раз, когда он останется один, то будет видеть во снах храм Гуаньинь, кровавые золотые одежды, холодное лезвие Шоюэ, лютого мертвеца — его старшего брата, много крови, слышать звуки искаженного циня. Но все это будет потом, он успеет от этого устать, так зачем сейчас что-то из себя вытягивать. Ещё не раз он будет вспоминать фразу, сказанную осипшим после криков и слез голосом.              «Господин Лань, вы не виноваты».              В комнате стало тихо. Сичэнь продвинулся на кровати и оперся спиной на изголовье, Цзян Чэн вернул ему голову на плечо, ощутив наконец долгожданную сонливость. Думать не хотелось ни о завтрашнем дне, когда ему станет очень-очень стыдно перед Лань Сичэнем, когда ему снова нужно будет быть сильным хладнокровным главой клана Цзян. Не хотел он думать и о том, что недопустимо вот так находиться с другим мужчиной в собственных личных покоях, на собственном ложе и в столь неприглядном виде, когда нижняя сорочка совершенно не скрывает грудь и едва не спадает с плеч. Ни о том, что ему нравится чувствовать длинные пальцы в своих волосах, которые сейчас перебирают пряди, задевают чувствительные уши и вызывают только умиротворение, вместо ожидаемой злости и отвращения. Хм, просто такой человек как Лань Хуань не может вызывать отвращение…       Уставший Цзян Чэн чувствовал лёгкость на душе. Стало действительно легче, когда об этом узнал кое-кто ещё, кто так же, как и он, восстанавливал свой орден, кто так же был лишён родительской поддержки в юношестве, кто так же их потерял. Они были похожи в чем-то, но, кроме этого, Сичэнь напоминал Цзян Чэну собственного отца — спокойствием и рассудительностью. Отца, которого он любил, но которого ему не хватало. Такая теплая черта действительно не могла не привлекать. Сичэнь тоже потерял многое на войне и сейчас, но переживает это тихо, постепенно. Он понимает, что мир продолжает двигаться вперёд, а вот мир Цзян Чэна рухнул, когда он, отравленный собственной ненавистью к брату, мог погубить себя, отдаться густому туману отчаяния. Позабыв о близких. А-Лин, — он ведь теперь станет главой Ланьлинь Цзинь, в пятнадцать лет. Даже раньше Цзян Чэн в свое время. Кому, как не ему, понимать, как это страшно и сложно. Да и свой собственный орден. Пусть Ханьгуан-цзюнь не считает его достойным своего поста, это не должно сбивать самого Цзян Чэна, потому что Юньмэн Цзян на ноги из пепла и моря крови поднял не Лань Ванцзи, а он, Цзян Ваньинь… С помощью Вэй Ина.       — Слезы очищают душу, я ведь был прав? — услышал он тихий голос.       Цзян Чэн шёпотом ответил:       — Я почему-то всегда был уверен, что нас с ним ничего не разлучит, что мы всегда будем вместе.       Сичэнь так же тихо продолжил, бездумно протягивая волосы сквозь пальцы.       — Никто не может знать наверняка, как все сложится. В один момент можно все потерять… Но и все приобрести так же возможно в одно мгновение. Жизнь — это канва разноцветных нитей судьбы и обстоятельств. Мы можем стремиться к чему-то, но никто не властен над планами судьбы. В любом случае, мой друг, все так устроено, что на смену одного обязательно придёт другое. Всегда нужно чем-то пожертвовать, чтобы что-то приобрести. Разве вы не счастливы, просто наблюдая, как юный господин Цзинь взрослеет, добивается своих, пусть пока и небольших свершений? Он — ваша кровь, сын вашей сестры. Мальчик, который нуждается в отцовском плече, став главой великого ордена, где наследники могут объявляться едва ли не каждую неделю. Отец его пал уже очень давно, но судьба подарила ему вас, с вашим стальным характером и волей. Вы выжили, когда погиб ваш орден, выжили, находясь в плену врага, выжили, приняв чужую силу, выжили в Безночном городе, похоронив сестру, выжили при осаде горы Луаньцзан, выжили и после. Пережили. Живите и сейчас, ведь это уже в прошлом и перед вами открыто будущее.              Цзян Чэн чуть сжал одежды на груди Лань Сичэня, слышавший в своей жизни подобные слова крайне редко даже в детстве и привыкший лишь к осуждению, сейчас он не понимал, как стоит реагировать на эти добрые слова. Слова, что со всей искренностью обращены к нему.       — Спасибо вам…       — Отдыхайте, глава Цзян. И никогда не забывайте, что вас тоже окружают те, кому вы нужны. Вы никогда не были и не будете один.       Цзян Чэн закрыл глаза и провалился в спокойные объятия тёплого сна, окружённый чужой заботой и нежными прикосновениями. Он слушал под ладонью размеренное сердцебиение, помогающее восстановить нужный ритм колебаний светлой энергии.       Впервые за долгое время Цзян Чэн проспал более восьми часов, чувствуя себя отдохнувшим и физически, и морально. Он открыл глаза, огляделся по сторонам и ничего особенного не заметил. Сев в кровати, мужчина протёр глаза и вспомнил вечер накануне. В каком-то странном оцепенении он замер, а после медленно посмотрел на вторую часть кровати, но, не обнаружив там никого. Однако предательский румянец все равно опалил щеки.       — Ужас что вчера было…       Ему было просто стыдно. Он, взрослый мужчина, глава великого ордена, заклинатель высокого ранга, так расчувствовался перед другим человеком! Таким же взрослым мужчиной, главой великого ордена, заклинателем высокого ранга. Он хорошо прислушался к себе, пытаясь понять, что чувствует еще: то было смущение, непонятное волнение, трепет, но ничего похожего на отвращение. Сознание подкидывало воспоминание о ласковых руках, о мягком голосе, о мягкой ткани белой мантии на жёстком плече. О чужом дыхании, тепле и ритме сердца.       Цзян Чэн тряхнул головой, выкидывая эти несвоевременные и лишние мысли.       Мужчина поднялся с кровати. К его удивлению одежда была подготовлена, как и сбитая вчера Лань Ванцзи в вопиюще хамском поступке заколка, указывающая на его положение. Цзян Чэн глубоко выдохнул и позвал личного слугу, Ло Цинмэя.       — Глава ордена, вы проснулись, доброго утра. — Юноша склонился в поклоне, не поднимая глаз на своего господина.       — Который час?       — Солнце минуло час змеи. [Прим. автора: после 11 дня]       Цзян Чэн удивился:       — И ты меня не разбудил? Как же делегации кланов? Какие-нибудь срочные вопросы.       Ло Цинмэй выпрямился и с опущенной головой ответил:       — Этот недостойный провинился, я исполнял чужой приказ.       Одна бровь приподнялась в недоумении.       — Вот как? И чей же?       — Достопочтенного Цзэу-цзюня, господина Лань Сичэня. Он сказал, что вы пережили сильный эмоциональный выплеск и вам нужно как следует выспаться.       Цзян Ваньинь, вспомнив себя накануне вечером, снова смутился. Сичэнь говорил, что показывать эмоции, — это нормально, но все же к такому проявлению слабости он не привык. В голове мелькнул образ Вэй Ина с братом Сичэня, то, как один смотрит осуждающе, а второй — с непонятной тоской и сожалением. Цзян Чэн зажмурился, отгоняя наваждение. Это уже не имеет значения, он обязательно спросит у Сичэня совета, как скорее забыть о близком друге, что может помочь человеку. Но будет ли такой вопрос корректен по отношению к нему? Что ж, в таком случае они вместе подумают над этим. Подобная мысль не показалась чужеродной. Она как будто абсолютна естественна.              — Глава Лань преувеличил, всего лишь небольшой стресс.       Ло Цинмэй кивнул.       — Кстати, а где сейчас Цзэу-цзюнь?       — Должно быть, находится где-то на территории Пристани Лотоса.       Цзян Чэн кивнул себе. Мужчина сменил тему — распорядился подготовить воду для омовения, желая привести в порядок свой заспанный и утомлённые вид. Да и просто взбодрить кровь.       Пока Цзян Чэн отмокал в воде, позволяя себе особо не торопиться, раз уже и так бессовестно проспал, стоявший поодаль Ло Цинмэй старался уловить малейшие изменения во внешности главы. Минувшей ночью Цзэу-цзюнь ожидаемо заглушил звуки в комнате заклинанием, и поэтому ответ на вопрос: почему глава чужого ордена оставался почти всю ночь в чужих личных покоях, — все ещё оставался открытым. Но ничего подозрительного не обнаружив, юноша не стал додумывать какие-то непристойности, рассуждая о том, что господин Цзян знает, как и с кем ему общаться, да и думать предосудительно о господине Лане он не имел права.       Целый день Цзян Ваньинь то провожал кланы, то разбирал посыпавшиеся письма, начавшие приходить после разлетевшейся со скоростью выпущенной стрелы по миру новости о кончине верховного заклинателя. Времени просто увидеться с главой клана Лань у него не было. Встретились они только вечером, когда клан Лань решил отбывать домой. К тому моменту Цзян Чэн закончил со срочными делами. Ему осталось только попрощаться с этими светлыми заклинателями, и можно будет отдохнуть.       Адепты уже разбрелись по выделенным им лодкам, лететь на мечах целой делегацией не хотел ни Лань Сичэнь, ни Лань Цижэнь — время близится к ночи, а не все адепты до конца восстановили силы и им нужно скорее в родные места, для ускоренного процесса культивации энергии. Цзян Чэн разумеется в данной просьбе не мог и не хотел отказывать. Сейчас на пристани оставались только глава ордена Лань и ещё несколько старших учеников, проверяющих последние приготовления. Ну, конечно, и сам глава ордена Юньмэн Цзян.       — Спасибо за гостеприимство, глава ордена Юньмэн Цзян, — мягко начал Сичэнь, склонив голову в знак благодарности, — надеюсь, вы в добром здравии?       Мужчина выразительно посмотрел ему в глаза, чтобы Цзян Чэн точно понял, что конкретно интересует главу ордена Гусу Лань.       Господин Цзян кивнул и машинально перекинул с плеча на спину пряди тёмных распущенных волос. Сичэнь мягко улыбнулся.       — Простите мне мою бестактность, но так вы похожи на своего покойного отца. Вам очень хорошо со свободной причёской.       Цзян Чэн слегка смутился, Сичэнь ведь тоже волосы завязывает частично для закрепления статусных заколок и подобающего вида. Цзян Ваньиня отличало от отца теперь только наличие чёлки, обрамляющей лицо, и более строгое выражение на нем. Сын своих родителей.       Цзян Ваньинь опустил глаза на деревянную палубу, подхватил кончик своих волос, погладил, покрутил между пальцев, а потом снова перевёл взгляд на мужчину перед собой.       — Это не привычно, но так легко.       Улыбка Сичэня стала чуть ярче.       — Нам пора.       Он развернулся с намерением ступить на судно, но его окликнул голос главы Цзян:       — Глава Лань!       Лань Сичэнь обернулся к главе, выжидающе смотря на того.              — Спасибо вам, за то… что были рядом вчера, — шепот прозвучал почти не слышно, подхваченный ветром дошёл до адресата лишь частично, но тот отлично читал по губам. Главное, что никто лишний ничего не слышал.              Это стало началом их дружбы.