Дом там, где ты

      Он хорошо помнил тот день, когда в последний раз за ним захлопнулась дверь дома в Чилмарке.       Была зима: дорожки замело ранним снегом. Он поскользнулся на затянувшейся тонким слоем льда луже и чуть не выронил из рук коробку с вещами. Ему хотелось обернуться и посмотреть на дом еще один раз – на подернутые легким зимним узором окна, в которых когда-то переливался свет рождественской гирлянды, на низенькие щербатые доски забора, через которые так славно просовывался нос соседской собаки, на поросшую тонким слоем мха старую крышу гаража, которую никто так и не успел переложить. Но мать резко дернула его за рукав и кивком указала на машину. Он медленно, маленькими шажками пошаркал к ней, стараясь смотреть под ноги и не спотыкаться. Залез внутрь, стянул с рук перчатки, пытаясь как можно скорее впитать еще оставшееся в машине тепло, и бесшумно приоткрыл дверцу. До него донеслись ставшие такими знакомыми звуки ссоры – угрожающий шепот отца и сдавленный голос матери. Уголком глаза он видел их фигуры справа: он нависал над ней, агрессивно жестикулируя, она разводила руками или яростно терла виски.       Он не стал разворачиваться в их сторону и просто смотрел вперед. Но дом, когда-то полный жизни – звуков и цветов, молчал, равнодушно глядя на него пустыми зеницами темных окон.       Он всматривался в родные стены до рези в глазах, но ничего не почувствовал – ни сожаления, ни облегчения, ни страха. Он закрыл глаза – крепко-крепко – и попробовал вспомнить, что делало этот дом Домом, и забыть, что в глубине души ему вправду хотелось уехать и не возвращаться сюда никогда. Внутри не было ничего, кроме пустоты.       Мама села за руль, громко хлопнув дверцей, и обернулась. Ее глаза немного припухли, кончик носа покраснел, но она через силу улыбнулась и ответила на все вопросы за него:       – Не грусти, Фокс. Дом там, где сердце.       Его сердце было не здесь – не в Чилмарке, не с отцом, не с матерью, не в этой машине. Кровоточащее и измученное, оно осталось подвешенным в луче белого света вместе с его сестрой.       Машина тронулась, проскальзывая колесами по льду. Он больше не оборачивался.

***

      Он хорошо помнил тот день, когда в последний раз под его ногами скрипнули ступени террасы летнего домика в Квонокотонге.       Ему было двадцать два или двадцать три. Он приехал вместе с отцом, чтобы отдать ключи новым владельцам и попрощаться с домом. Отец говорил ему не ехать – наверное, знал, что заплачет, и не хотел, чтобы сын видел его слезы.       К тому моменту новые жильцы уже пару месяцев перестраивали дом с разрешения отца. На дворе, где когда-то висели качели, валялись растерзанные обломки прошлого – безжалостно выломанная дверь детской, на которой остались грязные полосы наклеек с супергероями, окно, по которому с безошибочно узнаваемым звуком стучали капли дождя и мокрые ветки молодого дуба – того, что сейчас мог бы достать до слухового окошка на чердаке, если бы его не срубили. Того самого дуба, на котором сохранились шрамы-зарубки – глубокие, прорезанные острым ножом полосы, которым он отмечал свой рост и – сильно ниже, а потом все ближе и ближе к нему – рост сестры, и маленькое дупло, которое они заткнули камнем, как только оттуда вылетели птенцы, чтобы больше никто не вздумал там поселиться и не стал ужином для соседского кота. Куски старых обоев из кладовки, где торопливым почерком матери, у которой не оказалось под рукой другой бумаги, были начерканы карандашом какие-то буквы и цифры, значения которых никто не знал и не помнил. Рама от второго маленького окошка на чердаке, через которое они с друзьями, хихикая и испуганно перетаптываясь на месте, выдыхали дым от первых в их жизни сворованных сигарет. Доски от уже снесенной стены террасы, где они с Самантой когда-то написали мелом свои имена, и эта надпись, вопреки всем законам природы, до сих пор не стерлась и почти не поблекла.       Дом стал пахнуть и звучать по-другому, словно что-то невидимое поменялось внутри него – его, Дома, собственная роза ветров. Его пространство, когда-то устроенное так, чтобы отталкивать от их семьи все дурное – как часто кажется в детстве, стало незнакомым, чужим, и делая каждый шаг, ему приходилось думать о том, куда приведет его следующий.       Но потом он остался один внизу, в бывшей гостиной. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, и Дом снова заговорил с ним – как будто поначалу не узнал его, не простил предательства, но потом все-таки сменил гнев на милость. В окно подул ветер, принеся с собой знакомый запах ранней осени, сырости и зелени, моря и поздних цветов, вдалеке загудел самолет, раздались радостные детские крики, ветка ударила по карнизу, одиноко и раскатисто крикнула сойка. И тогда он смог понять, что говорил ему Дом: спасибо за новую жизнь.       Он уходил с легким сердцем, не оборачиваясь. И только сев в машину, заметил, что по щекам текут слезы.

***

      Он хорошо помнил тот день, когда выбрал себе квартиру.       Она была маленькой, неуютной, слишком светлой, с крошечной спальней, кривыми стенами и невыносимо шумными трубами в ванной.       Но туда превосходно вписывался его любимый диван, когда-то стоявший в гостиной дома в Чилмарке, потом сосланный в летний домик, потом обитый заново темно-зеленой кожей и прозябавший в доме ненавидевшей этот диван матери.       Он закрыл глаза, моментально запомнив планировку, и мысленно обставил квартиру мебелью, завалил ее книгами и водрузил рядом с диваном аквариум. Да, он мог бы здесь жить. Но на всякий случай спросил:       – А можно посмотреть квартиру напротив?       – Она точно такая же, – равнодушно дожевывая что-то, ответил домовладелец. – Он нахмурился, понимая, что это явный обман: квартира напротив никоим образом не могла иметь такую же планировку. – Так какую возьмете?       – Какую посоветуете? – с усмешкой спросил он.       – Эту, – почему-то крайне уверенно ответил домовладелец и вдруг посмотрел на него странным взглядом – таким, которым смотрят на детей в фильмах таинственные старики, прежде чем признаться, что они добрые волшебники. – Сорок два – счастливое число.       – Разве? – рассеянно спросил он, щупая голую стену.       – Это удивительное число. Вы знаете, что сорок два – это критическая температура человеческого тела?       – А еще омофон слова «смерть» в японском. Но ни то, ни другое не звучит слишком уж счастливо.       – Я и не говорил о счастье.       – Говорили.       – Счастье – понятие относительное, – философски заметил домовладелец. – Берите эту, не пожалеете. К тому же видно, что вы не будете проводить здесь так уж много времени.       Он покачал головой.       – Неважно. Мне нужен дом.       – А! – Домовладелец равнодушно махнул рукой. – Тут всего лишь кирпич, цемент и доски. Дом – это совсем другое.

***

      – Отсюда отличный вид, – сказал он и усмехнулся, хотя знал, что этим не обманет ее и она безошибочно расслышит в его голосе слезы. Которых не было даже в зачатке: ей-богу, после всего, что они пережили, это был слишком пустяковый повод, чтобы плакать, но в горле почему-то все равно встал ком. – Я даже не знал, что отсюда так хорошо видно мой дом. Признайся, ты шпионила тут за мной, Скалли?       Она только хмыкнула и протянула ему стаканчик с кофе. Он сделал глоток и изумленно повернулся к ней.       – Что ты туда добавила?       – Кое-чего, чтобы согреться, – с улыбкой ответила она, и он покачал головой.       – Ты никогда не перестаешь меня удивлять. – Он отпил еще немного горячего горького кофе. – Почему они просто не взорвали его?       Скалли пожала плечами.       – Хотят сохранить фундамент. Или не только. Так что на месте твоей квартиры теперь, возможно, будет что-нибудь толковое.       Огромная клешня крана подобралась к верхнему этажу здания, пробуровила путь в самую глубь и вытащила оттуда пригоршню смятых, изломанных конструкций, как рука хилера, бескровно вынимающая из человека сердце.       Это напомнило ему об одном из многих страшных событий, случившихся в этом доме, и он задумчиво покачал головой, удивляясь самому себе: столько драм, столько трупов, столько крови – а на душе все равно немного тоскливо. В этом доме случались и хорошие вещи, очень хорошие – и он украдкой бросил взгляд на Скалли. Но плохих – много больше.       Скалли, как водится, словно прочитала его мысли.       – Странно, что ты захотел на это смотреть. Я бы не хотела видеть, как рушат мой дом. Даже бывший.       – Брось, – он махнул рукой. – Это просто кирпич, цемент и доски. Дом там, где сердце, ведь так? – с улыбкой спросил он.       – Конечно, Малдер, – уверенно ответила она и похлопала его по колену. – Не грусти.       – Даже не думал.       Еще одна клешня, сжимающая таранный шар, пристроилась к зданию с другой стороны.       – Кстати, у меня для тебя кое-что есть, Малдер, – сказала Скалли, достала из сумки маленький сверток в крафтовой бумаге и загадочно поводила им перед его лицом. – На память.       Кокетливо поигрывая бровями, он принял сверток из ее рук и развернул его.       Две цифры – старые, поцарапаные, немного пыльные, хотя он был уверен, что Скалли протерла их, прежде чем упаковать.       – Господи, – он присвистнул, – как ты их выкрала?       Скалли поморщилась.       – Я законопослушный гражданин, Малдер, ничего я не выкрадывала. Попросила у бывшего домовладельца. Он, кстати, отлично тебя помнит.       – Еще бы! – засмеялся он и повертел цифры в руках. – Сорок два… Однажды кто-то сказал мне, что это счастливое число.       – Разве? – Она нахмурилась. – Скорее особое число. Ты знаешь, что сорок два…       – Это температура, при которой человек умирает? Да, это мне тоже говорили.       – …Сорок два месяца проповедовал Иисус.       – А Будда сорок два года отвечал на вопросы.       – Будда и Иисус. Неплохая парочка.       – Да, я бы составил им неплохую компанию. – Часть перекрытий обрушилась, вмиг окружив верхнюю часть здания облаком ржаво-оранжевой пыли. – Думаю, я достаточно увидел, – сказал он, вставая. – Если ты не против, можем идти.       Она с готовностью поднялась, отряхивая брюки.       – Куда идем?       – Домой, Скалли. – Он обнял ее за плечи и поцеловал в макушку. – Мы идем домой.