Линия жизни

      Она знает, что другие видят свою жизнь иначе – как единую непрерывную линию, как текущую в одном направлении реку, как историю с началом, серединой и концом.       Ее жизнь фрагментарна – разбита на кусочки, почти никак не связанные друг с другом. Маленькие островки, и она прыгает с одного на другой без всякой видимой цели. Это не роман и не повесть, а антология рассказов.       Она с удивлением слушала истории матери, которая с легкостью вспоминает имена своих давних подруг, учителей, соседей. Их жизни год за годом вплетались в ее собственную и стали ее неотъемлемой частью. Она же не помнит почти никого. В ее прошлом есть только множество реинкарнаций не известной ей Даны Скалли в различных обличьях, мелькающей эпизодическим лицом в чужих историях: та девочка, с которой кто-то подрался на качелях, та школьная подружка с рыжими волосами, сидевшая в первом ряду, та паинька на вечеринках, всегда скромно стоявшая у стенки – ее лишил девственности мальчик по имени Ник, который, увы, не помнит, как ее зовут; милая соседка по комнате в общежитии, вечно погруженная в книги и заглядывающаяся на профессоров, отличница в Академии, агент-новобранец – та самая, над которой подсмеивались из-за маленького роста. Она не помнит почти никого, и вряд ли кто-то помнит ее.       Всю жизнь она перескакивала из одной истории в другую, из одного жанра в другой, не зная, где ее место. Кто она? Героиня эпической саги? Или романтической комедии? Или феминистского боевика? Или научной фантастики?       Так было, пока она не попала в миф о герое – и не стала Пенелопой для своего Одиссея, Изольдой для своего Тристана, Эвридикой для своего Орфея, Бонни для своего Клайда. Верно ждущая жена, целительница, воскресшая из мертвых, преступная союзница в бегах. Не личность, а архетип. Не слово, а контекст. Не человек, а функция. Не дочь, не сестра, не коллега, не возлюбленная. Не мать. Ни в одной из этих ролей ей не удалось пробыть столько, сколько хотелось бы. Так, как хотелось бы. Каждая ниточка, протянутая от Даны Скалли из прошлого к Дане Скалли из настоящего, оборвалась.       Летнее солнце безжалостно выжигает равнину Вайоминга. Ряд покосившихся почтовых ящиков, разбитая дорога, кукурузные поля – от них веет жарой, стариной и домом. Малдер не знает, почему и зачем они оказались здесь, и ему все равно: когда ты бежишь, смыслом жизни становится бег, а не конечная точка.       Но она знает.       Она выруливает на асфальтовую дорогу и подъезжает к дому. Ее встречает лай собак и перестукивание флюгера на крыше. Внутри никого нет.       Она выходит из машины, надвинув бейсболку на лоб, поднимается на крыльцо и оставляет на широких перилах плюшевого лисенка.       Если он когда-нибудь узнает, то поймет: она не Медея, а мать из Соломоновой притчи.