Конец пришел, опередив начало

      Юго давно уже не мальчик. Больше десятка лет с того момента, когда он помнил себя подростком, несколько седых прядей в черной шевелюре, редкая неухоженная щетина, вечное напряжение в глазах до их покраснения и чувство, будто он отец для детей из Благодатного и Угодий говорят о том, что...       Он. Не. Мальчик!       Ясно тебе, Юго?!       Но...       Но.       Интересно, если бы он влюблялся больше, чем один раз за свою никчемную, выкинутую на помойку жизнь — не ощущал бы себя сейчас неопытным мальчишкой?       Подростком, у которого потеют ладони, когда он смотрит на предмет — Юго не уверен, что так можно говорить по отношению к человеку — своего обожания.       Подростком, у которого гулко, почти до физической боли в груди бьётся сердце — всего лишь сердечная мышца — повторяет он себе, когда в поле его зрения попадает знакомый силуэт.       Подростком, который невольно улыбается на улыбку человека, занявшего укромное местечко в душе, но крепко там устроившегося. Будто навсегда застывшего.       Однако потеющие шершавые ладони Юго вытирает о ткань штанов, набат сердца старается игнорировать, а улыбку давить еще зародышем.       Потому что Рэй действительно все еще мальчик. Это Юго нужно себя одергивать, а фраза «Тебе тридцать, чёрт подери!», крепко вцепившаяся в черепную коробку, стала девизом.       И, боже мой, Юго действительно готов столкнуться безоружным с Льюисом вместо того, чтобы омрачать и так редкую тонкую улыбку Рэя. Он готов хоть собственноручно распороть свою спину острыми, как его мысли в последнее время, когтями демона, лишь бы Рэй ни о чем не догадался. Это испортит Юго не только в глазах Рэя, но и в своих собственных ещё больше, чем есть сейчас.       И Юго действительно выстрелит себе в висок, если испортит жизнь ребенку. Ещё одному. Он и так много чего натворил в прошлом, чтобы губить еще и настоящее, нечто дорогое, что есть у него сейчас.       То, чего Юго, к тому же, не заслужил.       Кого он не заслужил.       Так. Все хорошо. Соберись, Юго, тебе тридцать, чёрт возьми, лет.       Он делает несколько глубоких вдохов и считает до десяти, пытаясь привести мысли и чувства в порядок. В подобие хотя бы.       И Юго действительно успокаивается: мышцы его лица расслабляются, зубы уже не стиснуты, но серый, как стены убежища, взгляд, словно дождевыми каплями по стеклу стекает тогда, когда Юго осознает, что все это время жмурился. Все это время боялся.       И он бьёт о стену кулаком — размашисто и сильно ощущая даже то, как во время замаха воздух огибает костяшки сжатых пальцев. Глухой удар едва ли тише глухой боли в руке, на стене даже небольшой отпечаток крови, но этот метод... срабатывает. Немного.       Просто Юго все же хочет разнести комнату, выплескивая бушующий, как на иллюстрациях в старых книгах, океан эмоций.       И остаться полностью опустошенным в итоге.       За все то время, что Рэй вызывает у него внутри потоки ветра из эмоций, сменяющие друг друга, Юго научился не смотреть на него, когда они рядом.       А рядом они были часто. Юго нередко, больше по своей инициативе, помогал Эмме и Рэю в планировании вылазок и поиске зацепок о том, как можно выбраться из мира демонов. Дети, в принципе, могли справиться и сами, но Юго был научен опытом: у него был другой взгляд на вещи и это играло огромную роль. Благодаря этому у Юго был еще и некий авторитет в такие моменты.       А сейчас же...       Сейчас он просто сидел за одним столом с Рэем на совместном ужине.       В принципе, Юго мог поесть и у себя в комнате, придерживаясь облика отшельника в этом убежище, но Лукас настырно, настойчиво, упрямо... и Юго готов подобрать еще целый вагон синонимов к его поведению, вытаскивал его ко всем. У него был иммунитет на убийственные взгляды, жуткое выражение лица и загробный голос Юго... засранец.       Первое время Юго наблюдал за Рэем исподтишка. В столовой тоже. Однако тогда, когда понял, что чувства, к которым он вообще не был готов, накрывали его с головой — научился не смотреть. Намеренно. Умело.       Но сейчас... Юго думает, что водоворот эмоций не накроет его тяжёлой волной снова, потому что он уже немного остыл, и косит на Рэя взгляд.       Сердце пропускает удар. Мысль о том, что ему нравится наблюдать, как тот ест сейчас, врывается в черепную коробку сама собой.       Взгляд Юго притягивают скулы и щеки Рэя, как и чаще всего, когда он смотрит на его лицо. Эти прекрасные скулы словно перетекают под кожей настолько выразительно, когда Рэй ест или говорит, что это завораживает, а впалые, приятно блестящие в игривом освещении щеки и четкая линия челюсти, где через кожу видно каждый выступ... Юго готов смотреть на это вечно. Не отрывать взгляд, даже не моргать и наслаждаться эстетикой внешности немного вытянутого лица.       Рэй не всегда был таким, конечно же. Сейчас ему четырнадцать и с возрастом он станет еще красивее, Юго уверен, но когда он впервые увидел его в двенадцать... лицо Рэя все еще было детским. Немного круглым, с длинными ресницами и более пухлыми губами, даже несмотря на то, что он был достаточно худым и взгляд у него был серьезный.       Сейчас же он изменился, но все еще открывался для Юго с новых сторон.       И Юго, позволяя себе иногда смотреть на Рэя, делал это так цепко, словно пытался докопаться до того, что ему увидеть не дано. Не позволено.       Юго наблюдает, как перекатывается под кожей кадык Рэя, когда тот глотает, и отводит глаза.       Рэй — алмаз в этом мире, даже среди детей Благодатного. Он умный, он быстро учится, крайне наблюдательный и запоминает все до мелочей. А еще он быстро анализирует и умеет ставить себя на место другого.       Рэй быстро ловит Юго на том, что тот смотрит на него. Даже не так — приковывает свой взгляд к его телу, вбивает, цепляется, как банный лист. И Рэю неловко и некомфортно, его раздражает. Он ставил себя на место Юго, но не понимая мотивов, быстро откидывал идею и подступал с другой стороны, пытаясь скинуть с себя это, но словно убегает от собственной тени, потому что Юго часто рядом. Доходит до того, что Рэю кажется, будто он может увидеть в отражении его глаз свои эмоции.       Бушующий ураган этих ощущений походит на тот, когда он пытался сбежать из Благодатного вместе с Эммой и Норманом. Когда играл роль двойного агента, выгораживал друзей перед мамой, потому что те забыли плюшевого зайца и весь план резко пошел по наклонной.       Тогда было не по себе, некоторое время по телу бегали мурашки перед дверью мамы. И когда Норман его раскрыл.       Сейчас то же самое.       И Рэй в закрытом пространстве и ему некуда бежать.       Вскоре Рэй начинает срываться. Не на Эмме и не на детях, боже, нет, он не должен лажать ещё больше, чем раньше. Он срывается на себе. Кусает губы до крови, рвет волосы, царапает кожу на внутренней чести запястий и время от времени что-то ломает, но он даже не может заставить себя остаться наедине с самим собой, потому что никто не отвлечет.       В таком настроении Рэй совсем забыл про то, что Эмма не дурочка и не слепая.       И она более смелая, решается поговорить с ним наедине. Рэй, глядя на нее, чувствует себя глупым, потому что он не может сказать все Юго напрямую.       Но он может довериться своей лучшей подруге. Рэй рассказывает все, не вдаваясь в детали, а Эмма, которая лучше, чем он, понимает чувства людей, выдвигает теорию о том, что человек, впивающийся в Рэя взглядом, возможно... влюбился в него.       Легче от этого не становится.       Рэй не вчера родился. Он знает, что между мужчинами тоже... может быть любовь, секс. Конечно, мама не рассказывала об этом никому из детей, потому что незачем посвящать в тонкости взрослой жизни тех, кто в неё никогда не выйдет, но в Благодатном доме достаточно большая библиотека. Огромная. И второе по важности достижение Рэя состоит в том, что за свои двенадцать он все книги в этой библиотеке прочел и узнал из учебников по биологии и некоторых романов о том, что такое однополые отношения.       Но не то чтобы он когда-либо думал о подобном. Когда-либо думал о любви.       Сейчас же Рэй в растерянности. Почти что в панике, потому что Юго уже хоть и не прожигает в нем дыры взглядами, но... оттенок остаётся. Будто Юго все еще рядом, наблюдает, смотрит, высматривает... сковывает.       И Рэй... действительно хотел бы избавится от того, что его гложет, но говорить о своих проблемах он умеет точно так же, как и разбираться в чувствах людей.       Очень плохо.       Рэй почти двенадцать лет держал в себе ужасную тайну Благодатного дома, создавал сложнейшие планы для побега самостоятельно, двенадцать лет смотрел, как его семью отправляют на жатву, видя их счастливые улыбки, толкал их к смерти собственными руками для того, чтобы дать возможность Эмме и Норману сбежать.       Он даже смирился со смертью Нормана.       Он смирился с тем, что сгорит в свои двенадцать.       И никому ничего не говорил. Не подавал виду, лишь несколько раз тихо плакал в душе на первых порах, обманывал всех иллюзией холодности и отрешённости. Даже самого себя.       И Рэй из-за этой возведённой за всю его жизнь металлической стены не может начать говорить о своих чувствах сейчас.       Ему легче утопить их в себе.       И вскоре весь накопившийся, словно за все четырнадцать лет жизни, стресс затопил его. Ворвался бушующими волнами, накрывал лицо и глаза противной белой пеной, всклокоченной, словно блендером, забивался в уши и рот грязными зарослями из водорослей, проникал мулом в желудок, вызывая желание избавить себя от этой грязи, разрезал сознание ревом и громовыми вспышками, как кинжалами...       ...будто мигрень пыталась убить его.       Рэй знал, что такое мигрень, но никогда не чувствовал, хотя, конечно же, понимал, что рано или поздно головная боль по малейшему поводу и иногда её приступы, краткие и, по сравнению с этим лёгкие, настигнут его.       Но он не думал, что это будет ТАК... отвратительно и мучительно.       Рэй даже не понял, в какой момент все произошло. Он, стараясь дойти до медпункта к Анне, с трудом цеплялся за стену рядом так же, как за отрывки того, что помнил последним перед приступом, но... все убегало от него. Скорее, не так — он забывал это. Будто засыпал на миг и открывал глаза снова. И снова засыпал. И распахивал глаза. И забывал про то, что происходило секунду назад, резко падая с обрыва.       Но одно Рэй понял точно — рядом никого нет. Ночь. Тишина. Наверное и Анна уже спит.       Тяжелая, как его голова, мысль о том, что медпункт пуст, накрыла камнем и выбила из груди всю решимость, чтобы идти дальше, ведь он не сможет помочь себе самостоятельно.       Ужасно.       Рэй уже готовился к тому, чтобы упасть в обморок и очнуться, увидев взволнованные лица друзей и обнаружив себя в медпункте...       ...однако чьи-то крепкие руки удержали его на месте, когда он падал. Рэй чуть не перегнулся через них, но ему не дали. Быстро, но осторожно подняли, накрыли глаза ладонью, пока он начал жаться к чужому телу, и унесли куда-то.       Рэю было плевать, куда. Даже если на ферму — тоже плевать, он выбрался бы, обязательно, как только пришел бы в себя.       Все действия человека, которому Рэй готов был возвести памятник, пронеслись и в секунду, и в вечность одновременно: его кладут на поверхность, головой он, показалось, будто точно падает, но на что-то мягкое, его глаза быстро накрывают тканью и свет гаснет.       Рэю стало легче. Не настолько, чтобы привести сознание в порядок, которое напоминало то ли лужицу, то ли жидкую дымку, или хотя бы открыть глаза, пошевелить хоть чем-то, но... он уже не удерживал свой вес на ногах. Он уже не двигал негнущимися конечностями. Лежал и никуда не летел с обрывов, чувствовал себя немного защищеннее.       Если бы Рэй мог думать сейчас, наверняка ещё раз бы убедился в том, насколько хорошо иметь тех, на кого можно положиться.       Рэй почти потерялся в боли и мути, но не отключился по этой же причине, однако его сознание прошибло тогда, когда на лоб положили что-то чертовски холодное. Потом оно нагрелось, кажется, потекло...       Затем на его макушку легла широкая рука.       Рэй успокоился и расслабился. Подсознательно. Привычка все контролировать, запоминать и анализировать, улетучилась, будто и не было никогда. То, что он отрабатывал в себе на протяжении всей жизни... сошло на нет, как будто отлив моря.       Рэй, на самом деле, хотел бы дать волю своим чувствам, но одним-единственным, к одному-единственному человеку — Изабелле. Своей матери.       Ма-ме.       Он думал, что... мог бы сделать это, совсем не смущался и не боялся, несмотря на ситуацию в их... нелегкой жизни, потому что запомнил лицо мамы тогда, когда она впервые услышала мычание мелодии из его уст, которую пела ему в утробе.       Тогда её лицо было таким, словно ворота штаба открылись перед Рэем в шесть лет, обнажив всю правду и он своими глазами увидел и убийства, и демонов... и все, что творилось в этом ужасном мире.       Лицезрел свою смерть тоже.       А у его матери было лицо человека, который не уберёг своего ребенка от неизбежного.       Но тогда Рэй держал лицо. Улыбнулся мягко. И посмотрел так по-доброму.       Изабелла тоже мгновением взяла себя в руки и напоследок улыбнулась, смотря на сына так, словно отражая печаль и всего мира, и её личной вселенной, и бесконечно, искренне извиняясь одними лишь глазами.       Это был первый раз, когда они были... просто матерью и сыном.       Второй был тогда, когда у Рэя впервые случился приступ головной боли — не мигрени, но неожиданной и сильной, достаточной для того, чтобы напугать маленького ребенка. Изабелла случайно это заметила.       На самом деле, она впервые тогда увидела слезы собственного сына.       И её сердце облилось кровью.       Изабелла увела его в свой кабинет и, напевая ту мелодию, пусть она и царапала горло, когда пела её только для Рэя, гладила его по голове.       И Рэю стало легче, потому что эта забота была искренней в тот момент, и Изабелла снова была только его мамой. А ещё он запомнил это, потому что больше его никто не гладил с такой же нежностью, хотя он и сам уже знал, как о себе позаботиться в такие моменты, обходясь без других, и боль была терпимой, и Изабелла все-таки иногда заботилась о нем, как о чертовом товаре, больше на глазах сына так и не дав волю любви к нему.       И Рэй тоже не давал.       Но очень хотел.       Все еще по-детски, если докопаться до сути, разбить табуированное, но достаточно хрупкое «враг».       Поэтому прикосновение чужой руки заставило сознание, разум, тошноту, картинки и голоса, вызванные мигренью, улечься, как волны, пену и мул.       Рэй... приоткрыл глаза через пару часов. Удивился и обрадовался, потому что он не потерялся в вихре снова, не «засыпал и просыпался, забываясь» опять по нескольку раз и он не был в каком-то холодном месте.       Он не понимал, насколько прошла эта жуткая, давящая виски тисками, головная боль. Рэй лишь краешком сознания осознал то, что перед его лицом машут рукой, в самое ухо, тихо, зовут по имени и призывают к чему-то.       От него что-то требуют, — понял Рэй и решил не сопротивляться дальнейшим действиям.       Ему в рот положили пару таблеток, какое-то растительное сырье и дали теплой воды. Он инстинктивно принял это все, расслабив голову, которую приподнимала чужая рука, и осознав, что это лекарства, начал ждать эффекта. Насладился полной тишиной, темнотой и холодом на лбу, как только мог. Даже обрадовался и успокоился из-за руки, которая ласково поглаживала его голову чуть позже.       И снова то ли уснул беспокойным сном, то ли потерялся в реальности и ужасных иллюзиях подсознания.       На утро Рэю стало действительно лучше. Он ощутил это, как только то ли очнулся, то ли проснулся, то ли просто пришел в себя, не будучи уверенным в том, что спал или отключался вообще.       Но все еще был потерян в пространстве и времени, почувствовал ужасную растерянность и беспомощность из-за этого, ещё и переплетающуюся с вялым и банально неприятным самочувствием.       — Рэй?       Позвали его. Громко и резко для ушей, хоть и приглушенно в реальности.       Он не нашел в себе силы идентифицировать голос или определить его, как мужской или женский хотя бы. И сил ни грамма не было так же на поиски источника звука уставшими глазами, которые будто прокололи, но не выкололи и заставляли потом разбирать мелкий шрифт в полумраке.       — Это Юго. Ты у меня в комнате. Все хорошо. Ты в безопасности.       Юго... ах, Юго.       Слова до Рэя донеслись все ещё громко, больно и словно забивали уши, царапали голову, но в то же время размеренно и уверенно. Смысл дошел не сразу, но после стало спокойнее.       Все в порядке. Он даже все ещё жив.       Спустя минут пять в реальности и спустя вечность и миг для Рэя он приоткрыл свинцовые и навязчиво саднящие веки, словно тёр их руками долгое время.       Юго заметил это. Он смотрел на Рэя все то время, что словил его в коридоре около стены. Это случилось после отбоя, но не глубокой ночью. Юго так разволновался, что не только не находил себе места, пока Рэй вот сейчас не проснулся, а забыл, зачем вообще вышел из своей комнаты ночью. Что делал Рэй в то время в коридоре он тоже не знал, но это и не важно. Имеет колоссальное значение лишь то, что Юго действительно не просчитался в наблюдениях и успел помочь.       Да, он давно, ещё два года назад, подметил за Рэем небольшие приступы головной боли, и не только — раздражение, отсутствие аппетита в такие моменты тоже. Может, было что-то еще, но Юго не знал. Однако на мигрень то, что он видел раньше, было не слишком похоже, хоть и уверенно к тому шло. И вот, это случилось. Юго, с одной стороны, ужасно испугался за Рэя... за дорогого сердцу человека, а с другой был рад тому, что оказался рядом в этот миг.       Нет, вовсе не по той причине, что потом мог нежно опускать руку на его голову, проверять температуру, мог смотреть на него, пока глаза не выпадут... на самом деле, Юго мог сотворить с ним куда более... отвратительные вещи, типа поцелуя, не оставив и следа...       Но. Какое. Это. Имело. Значение. В. Тот. Момент?       Юго же заметил Рэя тогда по случайному стечению обстоятельств и лишь был рад тому, что тот оказался не один в этот... болезненный период. Что рядом был тот, кто помог ему, и даже будь это Эмма, Анна, Лукас на его месте, или кто-то другой — не важно. Важно лишь здоровье Рэя, из-за которого здесь и сейчас сердце Юго больно бухало о грудную клетку, точно было из камня, и обливалось кровью, будто этот же камень покрывался трещинами.       От мигрени не умрёшь. Юго проверял. В своё время хотел и жалел, что это не так, но теперь искренне счастлив, потому что Рэй точно не оставит его одного и... сможет быть счастливым сам, потому что останется жив.       Болело лишь потому, что Юго знает, чувствовал всеми нейронами головного мозга то, как это ужасно и отвратительно, как хочется разбить себе голову, чтобы избавиться от мучений... ну, лично для него, наверное, еще от его персонального горя из-за утраты друзей и любимой, после чего приступы и начались... Однако поэтому так отчаянно старался помочь Рэю сейчас.       Юго чувствовал его состояние на себе.       И не спал вместе с Рэем той ночью, вместе с ним был неспокоен и вместе с ним же немного расслаблялся тогда, когда понял, что того успокаивают поглаживания по голове. А вот почему, Юго никогда не узнает. Но запомнит. На будущее, если снова понадобиться его помощь в новом приступе.       — Спасибо, — произнес Рэй выжатым, но настолько благодарным голосом, словно его вытащили из бушующего моря или пожара. Горящего океана.       Он все еще ощущал, как Юго сжимает его ладонь своей, большой и мозолистой, чтобы поддержать. Хотя свою руку Юго отстранил, как только Рэй открыл глаза, но чувство касания осталось на коже.       Юго выпрямился, расправил плечи и мягко улыбнулся. Он был рад всему, что происходит в целом и в частности был горд и счастлив тем, что оказался нужным Рэю.       А Рэй хотел подобрать ещё более подходящих слов, описывающих всю глубину его благодарности, и противоречиво мечтал провалиться сквозь его кровать и пол в его комнате.       Да, Юго очень его выручил, и Рэй ощутил себя неловко, смущенно и... ему понравилось это переполненное нежностью и счастьем лицо. Облегчение в глазах, веселая улыбка отблесками на губах. Рэй видел лицо Юго перед собой, желая и отвести взгляд, и не в состоянии сделать это, потому что тот оказался как примагничен, потому что Юго уже смотрел так на Эмму, когда та очнулась после произошедшего с ней в Угодьях и Рэй был слишком поражен тому, что теперь Юго смотрит на него так же, будто он чуть не умер.       Однако с другой стороны Рэю было неуютно, стыдно, отвратительно показывать себя в таком виде и состоянии почему-то... особенно перед Юго, хоть и умом он понимал, что ничего страшного не произошло, что он тоже человек и может чувствовать себя плохо. Но лучше бы его нашла Эмма или Оливер, там, кто-то из малышей... боже, да кто угодно, но не Юго!       Рэй оторвал взгляд, уставился в стену, разглядывая беспорядочные надписи на ней, точно они были самым красивым граффити, а не... не тем, чем являются.       Рэй услышал вздох облегчения, будто из сжатых лёгких вышел воздух.       Вновь почувствовал покалывающую неловкость на кончиках пальцев. Опять захотел убежать и забыть.       — Не за что, — слишком тепло сказал Юго, а чуть погодя, добавил уже своим нормальным голосом, будто отцовским и меж тем ненавязчиво-товарищеским, — можешь обращаться, если что. ...У меня банально бывает... нечто подобное иногда.       И Рэя повторно кольнуло, но не в голову и не в пальцы, а куда-то в грудь. Он подумал о том, что Юго... тяжело. Он многое пережил и его улыбка минуту назад была настолько понимающей для Рэя, что заставила понять — ему в свое время никто не помог.       Потому что он был совершенно один не только душевно, но и физически.       Рэй хотел было сказать «Ты тоже можешь обращаться ко мне в таких случаях», но прикусил язык. И метафорически, и нет.       Он не хотел искать новых поводов для встречи с Юго и, в конце-концов, тот уже не один. У него есть Лукас, который куда ближе к нему.       И без Рэя справится.       И Рэй справится со всем своим один. И вообще, разве проблемы прошлого и мигрень в настоящем идут в сравнение с тем, что такое настоящие проблемы?       Когда Рэй пришел в себя окончательно, уже был в своей комнате. Ну, как, в своей кровати, а комнату делил с другими детьми, но несмотря на то, что ему часто не хватало личного пространства, начиная с жизни в Благодатном, сейчас его уголок — кровать, казалась как нельзя просторным пространством. Полем, где гуляет ветер и заставляет колоски равномерно покачиваться, где свежий воздух и приятный лицу холодок.       Контраст с комнатой Юго, которая сковывала, когда Рэй обнаружил себя там. Он не мог пошевелиться, а скрывать движения, больше похожие на что-то деревянное и ржавое одновременно, оказалось сложной задачей. Да, мог списать на шок после первой мигрени и её последствия для организма, но почему-то это показалось Рэю недостаточным и нереалистичным.       Он кисло и желчно к самому себе усмехнулся — параноит, но поймал себя на мысли, что было бы просто омерзительно на душе, догадайся бы Юго. Рэй уверен, что ощутил бы себя не просто голым, а бескожим, если бы такой момент... имел место быть.       Но не имел. Отлично.       Однако Рэй пришел к тому, что как бы дискомфортно не казалось ему в комнате Юго, сам её хозяин, настораживавший после теории Эммы сильнее прежнего, был с ним... весьма тактичен. Не осторожен, не робок — это, кажется, вообще не про Юго, и не помогал ему, лишь бы ушел поскорее или наоборот — слишком переживал и опекал, хотя это плескалось в его взгляде как лава, в момент, когда Рэй поблагодарил его, а именно тактичен.       Не навязывался, не расспрашивал о самочувствии усердно, понимающие кивал и дельно советовал. Юго говорил с Рэем в то время тихо, но чётко. Не маячил перед глазами, однако был на виду, не прикасался и выглядел сдержанным в том, чтобы не слишком очевидно дать понять: пулей ринется на помощь, если понадобиться, и приведет в чувство не хуже Анны или Зака. Тон его голоса тоже был ровным, едва-едва теплым... отцовским?       Но Рэю это нравилось — этот тон. Очень красивый, играющий искрами огня из-за, может быть, влюбленности в самого Рэя и волнения, но мешающий в себе мелкое-мелкое крошево льда из-за сдержанности и... отрешенности к самому себе.       Рэй понял, что, даже если Юго влюбился в него, определенно мимолетом, но... не по глупости, он же не ребенок, то не давил на него этим — держался.       Рэй был благодарен еще и за это. Но из комнаты все равно сбежал быстро.       Потому что комната не только-то Юго теперь, но и Лукаса, который так удачно этой ночью дежурил около экранов камер наблюдения, но к тому моменту, утром, должен был вернуться с завтрака совсем скоро. Рэй не хотел, чтобы кто-то видел его, сидящим на кровати Юго...       В конце этого тяжёлого дня, будучи готовым провалиться в сон и окончательно выспаться, привести себя в норму, Рэй перекатывал на языке и пробовал на вкус это «тактичный».       Быть тактичным — значит не переходить черту. Признавать границы другого и иметь собственные рамки. Не лезть в личное пространство, в мысли, но ненавязчиво общаться, предлагать, подталкивать и помогать.       И Юго был именно таким в тот отрезок времени.       Рэй резко распахнул глаза.       Стоп!       Но разве это не противоположно тому, что происходило ранее?! Всего-то неделю назад Юго пожирал Рэя глазами, дыры жёг, и не один и не два дня до приступа мигрени. А потом перестал, сдерживался. Таил обжигающую лаву в глазах за приятной прохладой голоса, улыбался ласково и трепетно, но ничего более.       Может, Юго действительно его, Рэя, любит, но банально решил не лезть в его жизнь? Рэй ведь все равно не будет с ним счастлив, и Юго это понял.       С другой стороны, может, Юго его разлюбил, а всё, что Рэю причудилось в его взгляде, голосе и поведении в общем, это лёгкий всполох остывших чувств? Или волнение, искреннее и не запятнанное ничем, потому что люди вокруг Юго, в том числе и Рэй, стали для него действительно второй семьёй. Вот и печётся. А Рэю кажется всякое.       Рэй успокоился и расслабился, выдохнув. Но в черепную коробку осторожно и тихо постучала маленькая мысль — может, Юго все еще его любит, но... так, как умеют взрослые, учитывая их взрослые потребности.       Мысль моментально раздулась и потяжелела, как только Рэй впустил её.       Возможно... Юго уже сделал что-то с ним, с Рэем? А, удовлетворившись немного, отыгрывал роль и был тактичным, чтобы отвести подозрения, не напрягать и потом использовать еще раз?       Рэй снова распахнул глаза. Тело было неподатливым и тяжёлым для того, чтобы резко сесть, как он хотел, и он просто беспомощно замер на месте.       Думал. Вспоминал. Прислушивался к себе. Тяжело, со скрипом делал всё это.       И выдохнул!       Вот же он дурак и параноик! Рэй не чувствует никакого дискомфорта физически, значит, Юго ничего не сделал с ним. Да и мысль о том, что тот мог бы выкинуть нечто такое, горько рассмешила и заставила ощутить отвращение к самому себе. Юго оправдал всеобщее доверие не один раз, выручал Рэя, и не только с мигренью, а конкретно в той ситуации заботился, места себе наверняка не находил. А Рэй подумал...       Он, закрыв глаза внешней стороной запястья, хотел рассмеяться в голос из-за себя же, но здесь были люди.       Юго уже не тот безумец, каким Рэй его впервые увидел. Уже не Мистер. Уже не враг.       Давно друг, почти отец. Для всех. Для Рэя тоже.       Придёт же в голову такое.       ...Поэтому, когда Рэй повторно подумал глупость — хотел разорвать себя и подушку к чертям, противореча тому, к чему пришёл.       Юго ведь мог сделать желанное, не оставив следа. Поцеловать, например. У Рэя загорелись щеки и стало дурно от представления того, как Юго склоняется над его бессознательным телом, мягко, так же, как и клал руку на голову, накрывает его губы своими, шершавыми и сухими, с ранами, как колет щетиной подбородок, как углубляет поцелуй, и как сам Рэй... отвечает ему инстинктивно. Или не отвечает. Он не знает, возможно ли вообще отвечать на поцелуи в бессознательном состоянии или во сне, особенно человеку, к которому ничего не чувствуешь и если до этого никогда даже в щёку не целовал никого. В книгах написано, что возможно... и Рэй, к своему несчастью, слишком полагается на книги.       Он все же сел на кровати, приложив руку ко рту. Этот жест был неизменным, когда Рэй в волнении пытается быстро думать и анализировать. Но, боже, сейчас Рэй молился всем богам впервые в жизни, чтобы никакого поцелуя и бессознательного ответа от него не произошло.       Чтобы Юго не прикасался к нему ни губами, ни руками никуда, помимо головы, лба и ладоней. И то, чтобы успокоить, показать присутствие, не более.       Рэй вздрогнул, отнял руку от лица, усмехаясь и стирая испарину со лба. Он чувствовал себя странно, пока знакомый голос не позвал его по имени.       Это была Эмма. Рэй.. с трудом обернулся к ней, лежащей на соседней кровати, и пусть его глаза привыкли к темноте, но он едва прочёл беспокойство на её круглом лице. Однако большие зелёные глаза Эммы смотрели проницательно даже через темноту, и неизменно в душу.       Неизменно так, словно считает и видит, будто Рэй опять пытается поставить свою жизнь на кон, — это даже немного обижало.       — Да, Эмма? — осторожно спросил он, растерянный из-за того, что она проснулась, хотя, казалось бы...       Вот он дурак. После мигрени будто мозг отключило. Так резко садиться на кровати, жестикулировать, меняться в лице, хорошо, хоть не бормотать, когда вокруг столько людей, не факт, что спящих. Когда рядом Эмма. Когда могут быть вопросы.       Нет, Рэй друзьям доверял, правда верил, но быть откровенным — банально не его и не всем же знать его секреты.       — Ты плохо себя чувствуешь? Тебе чем-то помочь? — трепетно и с тревогой спросила Эмма.       Рэй поклялся, что его сердце сейчас тонко треснуло — настолько она была и мила, и грустна в голосе, и заботлива.       Из-за него. Неудобно вышло...       — Нет, все хорошо, — ободряющим голосом ответил он, легко улыбаясь и склоняя голову на бок, — спасибо. Извини, что...       — Пойдем выйдем, — перебили его. Настойчиво и мягко одновременно, — мне нужно обсудить с тобой кое-что, — то ли Эмма не хотела оттолкнуть от себя Рэя, то ли по привычке говорила по-деловому, и фразами, и оттенком голоса, словно они идут обсуждать аспект нового плана.       — Эмма, не нужно, — не отступал Рэй, но вежливо.       — Нет, Рэй, — ну только не это, — ты сейчас встанешь и пойдешь со мной, — началось, — потому что я хочу кое-что сказать тебе, — Эмма угрожала и пугала этим же. Или больше хотела напугать. Не важно, что из этого, но да-а, Эмма... умеет, — и ты выслушаешь меня, понял?       Он застыл. Смотрел на Эмму пару секунд, невольно испытывая эфемерное дежавю. В ночь его двенадцатого дня рождения она кричала ему прямо в лицо таким же тоном. Кричала, а тут шепчет, но твердо и едва ли не зеркально похоже. И был еще один подобный случай, но тогда Рэю было и больно физически, и даже жутко, поэтому он решил не предаваться таким воспоминаниям.       Но инстинкт самосохранения говорил, что сейчас подчиниться ей нужно.       — Хорошо, давай выйдем, — тяжело вздохнул Рэй, будто это Эмма накосячила, а не... он странно себя ведёт.       Они шли в напряженной, как струны, тишине, с масляной лампой, устроились на кухне и молчали какое-то время: Рэй твердо смотрел на Эмму, терпеливо ожидая, а та напротив него склонила голову и блестела глазами, собираясь с мыслями.       — Меня беспокоит то, что ты ведёшь себя странно в последнее время, Рэй, — осторожно начала она, но со смелостью, которой пропитался весь голос. Эмма царапала скатерть около края стола.       — Это просто последствия мигрени, дурочка, — мягко попытался отговориться Рэй, действительно надеясь, что это сработает, потому что Эмма... страшна, когда на её глазах кому-то плохо, а тот намеренно и упёрто молчит, — уже завтра буду в норме, обещаю, — бодро добавил Рэй, и протянул руку, чтобы потрепать рыжую лохматую макушку.       Но когда Эмма подняла на него взгляд, так и застыл, с вознесённой рукой, разве что в лице изменился: удивился, напрягся и почувствовал неладное. Её яркие зелёные глаза причудливо окрасила лёгкая тень обжигающе-медового оттенка света из лампы.       Ну всё, Рэю конец.       — Я не про твое самочувствие, — сказала Эмма, близко к тому, чтобы отчеканить, — ты ведь чувствуешь себя уже лучше, сравнивая с тем, как только вернулся от Юго, не так ли? — улыбнулась она так, что Рэй провел ассоциацию с редкими рассветными солнечными лучами, но которые вот-вот грозятся превратить землю в пекло через жалкий отрезок времени, — меня беспокоит твое эмоциональное... — она выделила это слово тоном.       — Вот как... — через паузу задумчиво и с неким сожалением промычал Рэй, опуская глаза и утыкаясь взглядом в свои руки на столе.       — Рэй, — почти с мольбой позвала Эмма, когда поняла, что ответа ей не ждать. Рэй услышал, как её голос дрогнул, и она привстала, чтобы оказаться чуточку ближе к нему, — ты о чем-то переживаешь, я же вижу. Я... я хотела сказать тебе, что не разрешу держать все в себе! — настойчиво продолжила она.       Рэй поднял на неё тоскливый взгляд. Нет, это он не может ей рассказать: то, что, скорее всего, Юго в него влюбился, хотя они оба мужчины, что понимание этого давит и сковывает, и Рэю некомфортно и неприятно находится с ним не то, что рядом, а в одном диапазоне — убежище. В одной плоскости. И черт, Рэй так и не научился полностью верить, он правда все еще допускает мысль о том, что Юго мог делать с ним что-то, пока сам Рэй беспомощно и беспокойно лежал на его же кровати.       Перечисление этого всего в своей голове еще раз заставило Рэя подчеркнуть то, что он не может рассказать Эмме ничего.       — Рэй... — выдохнула Эмма, взяв его за руку.       Её голос все еще был умоляющим и дрожащим, а его руку она сжала ласково и упорно. Рэй... о боже, он готов был обнять её прямо сейчас, криком взмолить её не быть такой несчастной и потерянной, потому что это разрывает сердце.       Но нужные слова из груди не выбивает. Рэй умеет молчать.       Эмма же, не найдя в его глазах ничего, кроме непреклонности и тоски, расстроилась и села на место, но руки Рэя не отпустила. Тихо продолжила, будто прощупывала почву:       — У нас практически не осталось времени... — вначале Рэй не понял, — два обещанных Филу года вот-вот пройдут, а мы все ещё не продвинулись достаточно далеко, — его брови поползли вверх.       Эмма права в своих словах — они продвинулись, но этого не хватает для того, чтобы остаться уверенными, что смогут забрать малышей с ферм и обеспечить им жизнь хотя бы здесь, если не в мире людей, пока что. Но именно Эмма была той, кто волновался из-за этого больше всех, и сейчас выглядела так же. Так зачем она говорит это?       — И я знаю, что ты умеешь... быть спокойным и холодным, Рэй, — её губы задрожали, и глаза Рэя расширились, — но мне кажется, тебе... тяжелее всего понимать это.       О нет-нет-нет — Рэй едва заметно покачал головой, но Эмма не увидела этого, глядя вниз, — как же она ошибается, думал он. Неожиданно Эмма поднялась с места и Рэй взволнованно проследил глазами за тем, как она... садится рядом с ним? Он немного отодвинулся, когда Эмма оказалась слишком близко, плечом к плечу.       — С чего ты взяла...? — осторожно спросил он шепотом, наклоняя голову и пытаясь заглянуть в глаза.       — Да это же очевидно, Рэй! — Эмма вскинула голову, а Рэй рефлекторно за ней, — Послушай! Тогда, на ферме, ты, может, и не понял, или я не так выразилась... но я уже говорила тебе об этом, и не раз! — Эмма почти кричала, то ли на грани срыва, то ли на грани праведного гнева, а Рэй, и не думая просить её потише, пораженно смотрел на неё, — Я не позволю тебе топить все в себе, и сейчас ведь ты, Рэй, — нет... тонкий голос Эммы снова дрогнул на его имени, — ты так и делаешь, — выдохнула она, чуть ли не плача, — и ведь боишься за детей, боишься, что не успеешь, что не спасёшь никого снова, — Эмма тяжело дышала.       Рэй... был тронут, и в то же время сбит с толку. Он вообще ничего не понимает, к чему Эмма? А та лишь ещё раз взяла его за руку обеими своими и взглянула в глаза так чутко, что все раны в душе Рэя начали развязываться.       — Ты ведь уже переживал подобное, — Эмма склонилась над Рэем, и их лица стали ближе. Сжала его руку крепче, — и не мог ничего никому рассказать... я боюсь представить, как это было тяжело. С раннего детства знать, зачем ты живёшь, смотреть, как твою семью уводят на смерть, а они улыбаются, считая, что идут в будущее, и не быть способным им помочь и хоть кому-то рассказать, работать на маму, строить планы, экспериментировать с передатчиками, решить убить себя и все это ради меня с Норманом.       Рэй понял, что не дышал все это время, пока лёгкие не сжало. Он рвано выдохнул. Глаза щипало, и в них глубоко, на протяжении всех этих слов смотрела Эмма.       Сама она же заметила, как мышцы на открытой части его лба мягко перекатывались и подрагивали под кожей, и это выглядело так, будто Рэй вот-вот либо заплачет... либо, как всегда, отвернется, отойдет, например, к окну, засунув руки в карманы, и опустит тяжёлые свинцовые веки на влажные глаза, чтобы успокоить себя. Но будто бы Эмма даст поступить ему так! Нет, с тех пор, как она начала замечать такое за Рэем ещё до побега, она пообещала себе, что подобное будет повторяться как можно реже.       Рэй же не отрывал взгляда от её больших глаз, на которые навернулись слезы. Эмма сжимала его руку...       ...сжимала его руку! Рэй ощутил дежавю — эти слова, этот жест, это все уже было, но тогда Эмма говорила подобное Рэю коротко, будто мельком, сразу после вопроса, не приближал ли Рэй своими экспериментами отправку детей, жала его руку в своих до боли и делала это с таким лицом... страшным, как из книги ужасов сошла.       Тогда Рэй подумал, что она просила «больше никогда этого не делать» в отношении приближения смерти членов семьи, даже угрожала, но учитывая то, что она сказала немногим ранее за этим же столом — Рэй ошибся. Ошибся...!       Он-то думал, что Эмма его убить готова, а она имела ввиду то, что говорит сейчас, но в тот раз Эмма не так выразилась, Рэй не так понял... даже Норман промолчал, как назло.       Рэй хотел бы засмеяться со своей нелепости, но вместо этого мягко улыбнулся. Уже было открыл рот, чтобы кое-что сказать, но Эмма его перебила, даже не заметив:       — И мне страшно думать о том, что ты, такой спокойный и холодный, как и все то время, что я знаю тебя, чувствуешь это снова и все так же держишь в себе, Рэй! — крикнула она сорвавшимся голосом и обняла его так крепко, что есть силы, упав головой ему на плечо.       Рэй понял, что успел увидеть, как слезы текут из её покрасневших глаз по таким же красным щекам. Ненароком вспомнил Нормана, который наверняка бы ударил его за то, что довел Эмму до слёз. Хотя нет, Норман бы не ударил — испепелил осуждающим взглядом, а вот Рэй бы сейчас дал себе сильную пощечину.       — Хэй, Эмма, — с подрагивающей, потерянной полуулыбкой позвал он её, всхлипывающую на его плече, и накрыл руками лопатки, — я и не думал, что ты... — что «что ты»? Рэй не способен был сейчас формулировать то, что хочет ответить на это, и у него вырвалось лишь: — чёрт! Я... ты действительно...       Он выдохнул — рвано и тяжело. Эмоции совершенно не хотели облачаться в слова, а необходимость делать это слишком выматывала. Тем более, Рэй разрывался между тем, чтобы успокоить Эмму и... дать волю своим чувствам.       Нет, если он сделает это сейчас, Эмма еще больше расплачется, но... она ведь ждёт от него откровенности, так?       Это сложно — обнажать эмоции, — подумал Рэй, нахмурившись и крепче прижав успокоившуюся Эмму к себе, а потом решил, что ситуация вообще забавно обернулась, ведь проблема Рэя-то вообще не в этом, а в Юго. Конечно, факт того, что дети все еще остаются на ферме заставлял Рэя переживать, а воспоминания о тех, кто уже давным-давно покинул её, отзывалось тупой и ноющей болью, как из раны, с которой обдирают корку.       — Знаешь, Рэй, — позвала его тихим, с хрипотцой, голосом Эмма, — ты ведь тоже когда-то хотел всех спасти, я уверена, — прошептала она без нотки сомнений, мягко накрыв рукой его затылок.       И оказалась чертовски верной, попав в яблочко. В сердце. И как будто специально ведь.       Рэй застыл, не дыша и не моргая. Чувства, проснувшиеся в нем, были похожими на те, когда Норман в последний раз обнял его с Эммой: дробящие, стискающие, колкие, режущие и тупые — вкус безысходности от невозможности, снова, схватить крепко за руку и не отпускать от себя, чтобы никто никуда не уходил. Ни Норман, ни Конни, ни Хао, ни Сейди и... чтобы всего этого, ферм и демонов, не было вообще. Даже если не будет Рэя... он был готов исчезнуть, лишь бы не чувствовать боли, ненависти к себе и всему вокруг.       Но он здесь, обжигающе живой ради того, чтобы спасти остальных, запечатавший всю скорбь так далеко, что и сам её не найдет, уже редко вспоминающий о былых днях и ночных кошмарах, но все еще не оправившийся после них. Самый закрытый и замкнутый, не считая Юго.       А Эмма, сумев найти и вспороть в Рэе эту старую рану только ей известным образом, сидит, обнимает и хныкает, заставляя вспоминать и ощущать.       И это так больно, что Рэй роняет голову на её плечо, жмурясь и сжимая рубашку точно так же, как сжимается его сердце сейчас.       Он тяжело и рвано выдыхает, даже дольше, чем хватает воздуха в его лёгких. Тяжело поднимает словно приклеенные веки, а потом снова жмурится.       Рэй, потираясь о её плечо, обнимает, что есть силы, и Эмма в ответ делает то же самое. Когда она гладит его по голове, Рэю вдруг становится немного легче из-за того, что в чем-то он позволил себя понять и поддержать. Не совсем в том, в чем требовалось, но и без этого ощущение тела и дыхания Эммы, которой Рэй может доверять, просто её присутствие здесь и сейчас, освобождает его от той боли, что была внутри всю жизнь и уже напоминала мусор.       Когда Рэй отстранился от Эммы, прошла, кажется, вечность, но он действительно почувствовал себя лучше. Эмма мягко и ободряюще улыбнулась ему, положив одну руку на плечо, а другой... проводя по щеке?       Рэй опешил и только коснувшись пальцами другой своей щеки, понял, что плакал, и Эмма просто вытирает следы слёз.       Нелов-...       — Кого сюда ночью занесло? — бросил голос Юго около входа на кухню.       Свет моментально включился, ослепив. Лицо удивлённого, растерянного и недоумевающего Юго, который явно не ожидал подобной... сцены, навек впечаталось в память застывших Рэя и Эммы, когда они пришли в себя.       — Ой, извиняюсь, — сказал он через миг, и ещё быстрее выключил свет.       ...-ко. Вдвойне.       Юго же, развернувшись, подумал, что только он может появиться в настолько неподходящий момент.       И остановился.       — Так, стоп! — жарко выпалил он, разворачиваясь и включая свет обратно.       Эмма с Рэем, перепуганные и шокированные, уже сидели порознь друг от друга, глядя на него широко распахнутыми глазами.       Юго прокрутил в голове то, что увидел: в свете одной лампы, и то, скрытой за телами детей, они сидели в полном одиночестве, при этом Эмма сжимала плечо Рэя, а пальцы другой руки застыли на его щеке. А сейчас же они отпрянули и неловко краснели?       Юго громко то ли хмыкнул, то ли фыркнул, проглотив горечь, и небрежно привалился к дверному косяку. Сложил руки на груди и уставился на ребят, вздёрнув подбородок и брови.       — Ну, — выплюнул он, скривив губы.       — Что...? — первым пришел в себя Рэй.       Юго помолчал пару секунд, пока тот упорно смотрел в его глаза и незаметно царапал пальцем одной руки выпирающую костяшку другого запястья.       — Детишки, я понимаю, это не моё дело, — начал Юго тоном, как бы невзначай, и кратко помахивая рукой в перчатке, переступил с ноги на ногу, — но вы — мой курятник! — на абсолютном серьёзе заявил он, с размаху указывая на них пальцем, — И я предупреждаю — если кое-что...       — Дурак? — разнеслось в ушах Юго. Звонко, холодно и... как идиоту сказано.       Рэй... этот мальчишка...       Юго сжал зубы, высокомерно уставившись на того, кто решился говорить с ним так и из-за кого последнее живое в его сердце сейчас гниёт и разлагается с завидной скоростью. Хотя завидовать нечему.       — Тогда ладно, — прошипел Юго, даже не заметив, что Эмма хотела что-то сказать, но тут же успокоился и равнодушно бросил, прежде чем уйти: — за последствия отвечаете сами.       Эмма с Рэем переглянулись.       Точно дурак.       Рэю было немного не по себе, когда Юго находился рядом с ним и Эммой и помогал в сборах информации, составлении путей походов на следующие точки, отмеченные Минервой, планов по тому, как вытащить других детей из ферм. В общем, он был с ними почти всегда, однако его голос не был привычно ровным или задумчивым, уставшим, либо же наигранно сердитым — он был холодным и немного колким. Однако Рэй думал, что Юго пожелает как-нибудь незаметно отыграться за вчерашнюю не так понятую им же ситуацию, но этого не произошло.       Рэй бы обьяснил, что между ним и Эммой ничего не было, что они просто лучшие друзья, но он не обязан что-то говорить и как-то оправдываться. Он был не против ответить лишь в двух случаях: либо Юго сам напрямую поинтересуется, либо выведет Рэя из себя. Однако и первого, и второго не предвещается, и даже Эмма не замечает каких-либо изменений за ним, раз уж на то пошло.       А Юго думает, что он слишком горд для этого. Он выше того, чтобы срывать злость на детях, учитывая то, что о его чувствах к Рэю никто из них не догадывается, и вообще... Юго сам должен был понять, что ну не могут быть Эмма и Рэй просто друзьями, а все, что происходит с ним самим — его вина и его проблемы. В конце-концов, он так же достаточно трезвомыслящий для того, чтобы как-то лезть в это.       Рэй с девушкой, подходящей ему по возрасту.       А Юго — мужчина, который старше его больше, чем на десять лет.       Что правильно — очевидно. А Юго с тех пор, как его любимый человек, и вся семья, кроме Лукаса, погибли, выбирал то решение, которое может оказаться наилучшим.       Но это не значит, что Юго не обидно и не больно. Как-то совершенно по-детски, наивно и с непониманием, за что ему это? Его первую любовь убили у него же на глазах, а второй, парень четырнадцати, мать его, лет, отдал своё сердце другому человеку.       Юго, как всегда, один.       Ну что же, ему не привыкать.       Вот только холода в голосе он сдержать не может еще и потому что эти дети его совершенно ни во что не ставят! Не то чтобы Юго претендовал на высокий и непоколебимый авторитет среди мелких, готов читать им лекцию о половом воспитании и важности предохранения, но он бы дал гребанные контрацептивы Рэю или Эмме, потому что Уильям Минерва в убежище и их оставил, шутник чертов.       Нет, серьезно.       У них аптека полным составом. Даже наркотические препараты.       Но Юго не может — он не настолько нахален, и у него своих проблем по горло.       Он скосил взгляд на тихо обговаривающих новую информацию Эмму и Рэя, как можно незаметнее закатил глаза и отвернулся, продолжая чтение.       Спустя полчаса из пучины текста его выдернула Эмма с внезапным, режущим сердце вопросом:       — Мы о Вас слишком мало знаем, Юго, — он насторожился, оборачиваясь к ней. К Эмме, единственной из всех, кто обращается к нему и Лукасу на «Вы», — расскажете что-то из своего детства? — невинно спросила она, глядя на Юго с заинтересованной улыбкой, пока Рэй осторожно косился в их сторону.       И тут Юго поймал на себе его взгляд. Быстротечный, задержавшийся лишь на миг. Он тут же отвёл его, а Юго стряхнул с плеч чувство неловкости.       — Тебе не стоит это знать, — ответил он Эмме, пробурчав слова себе под нос и в то же время стараясь пресечь зарождающийся не очень приятный разговор.       — Если Вам неприятно говорить об этом — я пойму, — Эмма выглядела понурой, опустив глаза, но потом приободрилась и немного развернулась в сторону Юго, — но, думаю, если Вы расскажете нам что-то, Вам будет легче не вспоминать прошлые времена с такой... — Эмма не закончила, подбирая слова.       Юго сделал это за неё, про себя назвав это чувство скорбью и самобичеванием.       Несколько секунд он раздумывал — за это время успел и задаться вопросом, с чего Эмма начала такой откровенный диалог, понять, стоит ли его продолжать и в итоге придя к тому, что Эмма просто способна видеть боль людей сквозь их тела и, боже, серьезно? Они есть у людей? — души.       Эмма может и умеет, — хмыкнул Юго, — и безумна ещё и в этом.       И, в конце-концов, он не то чтобы тотально против рассказать ей что-то из тех счастливых времён.       Рэй, пока Юго был поглощён собой, переварил удивление от очередной выходки подруги и подумал, насколько напоминание о бывшей семье может быть опасно для самого Юго и не приведет ли это к панической атаке, которые уже были.       Рэй даже коснулся пальцев Эммы, царапая кожу ногтем, но та лишь обернулась на него, уверенно кивнула с сочувственной улыбкой на губах, сверкнув огнем в зелёных глазах и... всё.       Рэй вздохнул — похоже, с прошлого вечера она начала всерьез задумываться над тем, чтобы излечить старые душевные раны каждому, кто попадет под руку и согласиться на эту терапию.       Юго — второй на очереди, после самого Рэя.       И если что-то пойдет не по плану — они просто успокоят его или, ещё лучше, позовут Лукаса.       — Что именно ты хочешь услышать? — с готовностью согласился Юго.       Эмма улыбнулась шире. Рэй тоже решил послушать. Юго цыкнул на этот цирк. Закинул ногу на ногу.       — Может, Вы что-то хотите рассказать? — уверенно начала она.       — Нет. Тебе интересно — ты и спрашивай, — грубо отрезал он, откинулся на спинку скрипнувшего стула, перекидывая через неё плащ и подпирая голову рукой, облокотившись об эту же спинку.       Рэй посчитал это довольно харизматичным — начиная от выражения лица Юго, заканчивая позой и движениями.       Эмма сузила глаза — такую реакцию она ожидала.       — Чем Вы любили заниматься в свободное время? У Вас было хобби? Какие оценки Вы получали за тесты, любили ли учиться? Часто проводили время в компании семьи?       Юго недоуменно выгнул брови из-за всех вопросов, которые внезапно навалились на него единым потоком, и меж его бровей образовались глубокие складки. Его губы скривились и он раздражённо взъерошил волосы на затылке.       — Ты. Слишком. Много. Хочешь. Эмма, — по слогам ответил он, — если бы знал, что тебя интересует настолько много вещей обо мне — не соглашался бы.       Эмма, кроме расплывшейся еще шире улыбки и образовавшихся в круглых щеках ямочках, никак не отреагировала.       Юго долго смотрел на нее выжидающим взглядом, но в итоге сдался:       — Хорошо. В свободное время на ферме, хм-м, — Юго постучал пальцем в перчатке по спинке стула. Рэй наблюдал за ним с таким же вниманием, с каким усердием Юго вспоминал, — я никогда не мог усидеть на месте. Мне нравилось носиться так, словно у меня шило в одном месте, играть с друзьями, чаще всего с одногодками, чем с младшими. Особенно я любил лазить по деревьям, — Рэй вскинул брови, улыбнувшись — вот почему Юго так ловко делает это в огромном лесу, который окружает убежище после пустоши, — и падать с них, — цыкнул тот, — у меня даже осталось несколько шрамов с тех времён. ...нет, Эмма, я не буду их показывать! — прикрикнул Юго.       — Да я и не просила... — растерянно хлопнула ресницами она.       — Вот и хорошо, — Юго вздохнул, и подпёр щеку рукой, — хобби, кроме активного проведения досуга, у меня не было, — он замолк, начав раскачиваться на стуле, вспоминая, чем там еще интересовалась Эмма. Рэй смотрел на то, как меж длинных огрубевших пальцев Юго терялись и путались локоны его волнистых волос, — оценки у меня были достаточно высокие для того, чтобы меня не отправили еще в шесть и, скорее всего, я был товаром наивысшего качества, — не без гордости бросил Юго, усмехнувшись и окинув слушавших его в оба уха Эмму и Рэя взглядом сверху вниз, — но учиться я не любил. У меня просто фотографическая память, она спасала, — уже без спеси добавил он, — время с семьёй проводил достаточно часто для того, чтобы... — он опустил взгляд, на миг погружаясь в себя, — с самого начала хотеть спасти их всех.       — Ох, — только и выдохнула Эмма.       Рэй же поймал себя на мысли о том, что они похожи. ...Нет, все, кто окружают Рэя, похожи друг на друга именно в этом. И кому-то везёт, как Эмме, а кому-то — нет, как Юго. Жестоко, но это жизнь, и Юго это понимает, — заключает Рэй, смотря, как тот сложил руки на груди и смотрел в одну точку — в пол.       — Можно еще спросить? — осторожно поинтересовалась Эмма.       — Да валяй уже, — небрежно махнул рукой тот, качнувшись на стуле.       — Как Вы узнали тайну приюта?       На секунду Юго посмотрел ей в глаза, глубокие и понимающие. Ему стало неловко. Эмма все еще в чем-то воспринимает фермы и демонов, как трагедию, образовавшуюся в иллюзии её безоблачной жизни. Юго воспринимает это, как жизнь.       — Нарушил правила, — кратко сказал он, как отрезал.       Рэй хмыкнул, — логично, — достаточно громко для того, чтобы быть услышанным Юго.       — Мы тоже... — притихшим голосом сказала Эмма, вцепившись в край стула между своих ног тонкими пальцами.       Повисла пауза, во время которой каждый вспоминал своё.       — Мне просто стало интересно. Никогда не нравилось быть запертым, это чертовски раздражало, вот я и решил, имея шило в заднице, посмотреть, почему нас не выпускают за территорию приюта... — к концу рассказа голос Юго стал тихим, даже печальным. Он с горечью прыснул, — до сих пор помню, как выглянул из-за угла центральных ворот, увидел, как... людоеды проводят тот идиотский ритуал, спрятался за стеной и заставил себя постоять там, послушать. Вдруг мама что-нибудь... — Юго не договорил, сглатывая.       Эмма и Рэй поняли без этого, ощутили всю горечь осознания.       — А мы... — начала Эмма после короткого молчания, решив ответить откровенностью на откровенность, — я и мой друг Норман, — Рэй заметил, каким... нежным тоном Эмма назвала это имя, и сам вспомнил, кажется, каждую секунду своей жизни рядом с Норманом, — пошли отдать забытую игрушку Конни... девочке, которую... отправляли... — Эмма крепче вцепилась в поверхность стула пальцами и понуро опустила взгляд. Её глаза блестели, — увидели её в машине, услышали демонов... потом, все поняв, быстро вернулись в приют.       Она выдохнула, не в силах продолжать дальше. Это все еще было тяжело для неё, особенно в такой, довольно откровенной, атмосфере — все ощущается глубже, ранит сердце сильнее.       — Понятно... — только и смог ответить Юго, когда гнетущая пауза начала обременять его.       — Можно еще спросить? — поинтересовалась осторожно Эмма.       — М?       Рэй, только успевший вернуться к книге, которую читал, снова смотрел на Эмму и Юго, будучи немым участником этого... странного, честно сказать, разговора. Юго не рассказывал о своем прошлом, сводил к шуткам такого рода вопросы, и сейчас этот миг откровения казался именно таким — непонятным и неоднозначным.       — Вы любили кого-нибудь?       Вопрос Эммы звонко прозвучал в воздухе, заставляя его завибрировать и застыть, метафорически. Застыть их всех в немом шоке. Книга Рэя с тихим шлепком упала на колени, а если толкнуть стул Юго, на котором тот балансировал, казалось, он бы не смог упасть.       Это было... неожиданно. Настолько, что Рэй готов был ударить Эмму кулаком по макушке, как делает это иногда, сразу после осознания того, что она спросила.       — ...С чего это тебя интересуют такие подробности? — с подозрением просипел Юго, изначально явно намереваясь сказать что-нибудь более грубое.       — Просто... — Эмма понурила голову, приковала взгляд к полу, и медленно поднесла руку к груди, чтобы сжать рубашку в области сердца. Она выглядела так, будто вот-вот пустит слезы, — мне бывает так больно из-за того, что я чувствую и не знаю, что с этим делать... я подумала, может Вы...       Юго оборвал её с горьким смешком:       — Утоплю с тобой горе в чашке чая?       Эмма удивилась, но подняв взгляд на Юго, мягко улыбнулась и пожала плечами:       — Если хотите — можно и так сказать.       Юго не отвечал некоторое время, и выглядел так серьезно и задумчиво, будто решается сказать что-то отвратительно горькое.       На самом деле, он не был уверен, что детям нужно знать правду о этой части его биографии, и что он после не пожалеет о сказанном, но, в то же время, искренность Эммы была настолько чиста, а любопытство, явно не просто так, казалось настолько пробирающим, что Юго... решил не врать.       — Я так и не смог признаться, — коротко ответил он.       Он просто будет недоговаривать.       Рэй... был удивлен, хотя, казалось бы, чему — Юго тоже человек, имеющий сердце и чувства, конечно же, он мог испытывать к кому-нибудь симпатию или даже влюбленность до того, как... начал ощущать это же к нему. Может, дело в том, что Рэй не представляет его таким же подростком, как и он сам? Опыт Юго, накопленный за все годы его жизни в убежище, заставлял опустить понимание того факта, что и он когда-то был таким же, как все дети в этом месте совсем недавно: разбитым правдой, испуганным и неопытным, еще и, похоже на то, влюбленным.       Но еще Рэя волновало то, что он действительно оказался немым свидетелем этого диалога, в котором не знает как, да и не сильно горит желанием принимать участие. Рэй чувствует себя... немного неловко, слушая что-то настолько личное и пытаясь не напоминать о себе, потому что незаметно уйти он не может — выход в другой стороне комнаты. Лучше не светиться, чтобы Эмма не разговорила и его на какие-нибудь слезливые подробности личной жизни.       Эмма посмотрела в глаза Юго после его слов с таким пониманием и печалью, будто была в его шкуре.       Только Рэй знал, что в шкуре Юго оказалась не только Эмма, но и Норман тогда.       Сердце Рэя кольнуло и болезненно заныло, когда он осознал это: не смог спасти Нормана ещё и ради чувств Эммы, которая, если понаблюдать за тем, как она говорит о нем сейчас, любит его в ответ. Не смог уберечь Нормана и для того, чтобы он сам рассказал ей о том, что у него на сердце.       Будто бы это Рэй виноват в разрушенном, возможно, счастье своих друзей!       — А я не смогла его спасти. Тоже, — горько произнесла Эмма, а её глаза заблестели вновь, — жестоко... почему так...? — опустошённо спросила она с дрожащей полуулыбкой, глядя на свои колени.       Эмма впервые после того, как узнала правду о приюте и говорила с Норманом в первую ночь, спросила нечто подобное снова. На памяти Рэя, по крайней мере. ...Да, он подслушивал их тогда почти все то время — было бы опрометчиво этого не сделать и не убедиться, что с ними все... в относительном порядке. А еще Эмма не была тем человеком, который задавал бессмысленные вопросы, ответы на которые и есть, и нет одновременно — она привыкла действовать и менять, но сейчас это прозвучало настолько по-детски из её губ, что Рэй вспомнил себя в раннем возрасте.       — Потому что мир прогнил, — коротко ответил Юго, — во всем, что в нем есть.       Почему?       Но это не важно. Это не вытащит их из Неверленда.       Эмма сжимает руки в кулаки и её взгляд становится твёрже. Юго хмыкает на это — вот она, привычная Эмма.       — Только не в нас, — без колебаний говорит она. В голосе сквозит уверенность.       Юго замечает, что глаза Рэя тоже на миг вспыхивают огнем — согласие без слов. На это он едва заметно усмехается.       Юго верит в этих детей — абсолютно.       Но не то чтобы он верит в себя.       Информация, которую узнал сегодня об Эмме и Юго Рэй, является действительно мизерной по сравнению с тем, что он усваивал всю свою жизнь и даже сейчас, какие эмоции переваривал в себе после ухода каждого члена семьи на смерть, но это все равно не даёт ему покоя на протяжении всего оставшегося дня. Точно мысли об этом настырно прогрызают черепную коробку, выедают мозг, чтобы засесть там и докучать.       Эмма любила Нормана, и Рэй этого не заметил? Это довольно странно. Или она поняла это только после его смерти? Боже, Рэй бы всего себя отдал, лишь бы они были счастливы, а не молчали о чувствах друг к другу, как два идиота.       Чтобы они просто были. Чтобы его друзья жили и ощущали себя друг рядом с другом.       А Юго? Кого он любил — парень или девушка? Скорее всего, девушка, Рэй видел одно подчёркнутое женское имя на стене в комнате Юго, среди многих других, написанных его дрожащей рукой.       «Дина». Интересно, какой она была, что Юго привлекло в ней?       Какой он, когда влюблен? Как вёл себя, глядя на неё или рядом с возлюбленной, как мечтал проводить время вместе с ней? Может, он мило смущался, был сентиментальным романтиком или же наоборот?       Рэй не мог перестать представлять влюбленного Юго в своей голове, то и дело забивая её картинками, как изображениями на кинопленке. И это... вызвало реальный интерес ближе к вечеру, из-за чего на душе стало так странно и противоречиво.       Рэй вздохнул, обещая себе больше не думать ни о чём, чтобы заснуть, но твердо решил, что разберётся с этим завтра. Заодно и поговорит с Эммой о Нормане — всё-таки он, как хороший друг, не может оставить её с этим совсем одну.       Рэй сдержал данное себе слово и уже на следующий день поговорил с Эммой о Нормане. Всё сложилось так, как он и предполагал: разговор дался трудно для них обоих, словно пришлось проводить жизненно важную операцию без анестезии, а Эмма отнекивалась и смущалась дольше, чем они разговаривали. Ещё большее количество времени, кажется Рэю, он сам настраивался на этот достаточно откровенный диалог.       В конце концов, это ведь не самое трудное, что было и будет в его жизни?       Рэй накрывает рукой пол-лица, облегчённо и между тем тяжело выдыхая, уже сомневаясь в этом. Чувство, поселившееся в его груди после откровенного разговора, который он сам же начал, было чуждым и непривычным, но в чем-то приятным. Рэю хотелось одновременно впечатать это в себя, и вырвать руками с корнем.       Ему казалось, что признание Эммы во влюбленности к Норману было слишком для него, но Рэй оставался рад тем, что позволил своей лучшей подруге наконец выговориться.       Печальным оставалось то, что Рэй никак не может помочь Эмме — это было бы возможно, если бы Норман был жив, а сейчас все, на что он способен — это надеяться, что Эмме стало легче.       Оставался Юго, но Рэй не был уверен в том, что хочет говорить с ним сегодня. Да и что он вообще скажет? «Я знаю о твоих чувствах»? Юго вряд ли его разлюбит, если услышит эти слова — влюбленность не так работает. «Мне некомфортно из-за тебя, зная, что ты ощущаешь ко мне?», но Рэю... не то чтобы некомфортно теперь. «Давай поговорим об этом»? — звучит вообще как бред.       С тяжестью для самого себя Рэй осознает, что ему едва ли не впервые в жизни нет, чего сказать человеку, чтобы разобраться в ситуации. И это отвратительное чувство. Но постоянно цепляться за Юго взглядом, подолгу не отрывая, наблюдать и оценивать каждое его движение и выражение лица было чем-то действительно более непривычным, чём то противное чувство собственной беспомощности перед ним.       Рэй начал ощущать себя ещё более... странно тогда, когда отправился с Эммой, Заком и Оливером в вылазку к очередной из точек, отмеченной Минервой, и не появлялся в убежище на протяжении целого месяца: это время казалось тягучим и скучным, в чем-то даже горьким. Рэй ловил себя на том, что ему не хватает общества Юго, взглядов, иногда долгих, в его сторону, его немного сухого голоса и всего, что связанно с ним.       Рэю хотелось побыстрее увидеть Юго, и он все чаще увязал в вопиющих мыслях о нём. Даже не прекращал задумываться о том, какой же Юго все таки, когда влюблен и счастлив?       Рэй с внутренней дрожью ожидал момента, когда он вернётся в убежище, — вернется домой, и увидит наконец Юго не только в представляя в сознании, но и в реальности собственными глазами.       Его сердце вырывалось из груди, когда их группа подходила к убежищу, ноги подкашивались, когда Рэй спускался по лестнице вниз, и дыхание сбилось из-за громкого приветствия всех членов его многочисленной семьи и он тут же нашел Юго в этой толпе — тот всегда стоял в первых рядах.       Его улыбка, одобрительная, гордая и по-отцовски теплая грела Рэя сильнее, чем палящее летом солнце, и он уверенно улыбнулся Юго в ответ, кивая.       — Я рад, что с вами все в порядке, — говорит Юго, подходя к Рэю и опуская руку на его голову, ероша растрёпанные густые волосы.       Внутри Рэя фейерверками, как будто они сошли из читаемых им страниц книг, взорвалось смущение и сладко разлилось удовольствие.       — Конечно. У вас как?       — Стабильно, — жмёт плечами Юго, — Гильда убежище ещё не взорвала.       Рэй фыркает, пытаясь сдержать смешок, но все равно выходит весело.       Когда Юго отстраняет руку, Рэй внимательно наблюдает за этим, желая почему-то нырнуть в его объятия и не прекращать смотреть на его улыбку. Ему хочется быть ещё ближе к Юго, чем просто ощущать его ладонь на своей макушке.       И от этого Рэю немного не по себе, потому что он действительно собирался разобраться со всей этой ситуацией, а не ввязываться в неё. Да, откладывал, но время все равно рано или поздно настало бы, но в его планы никак не входила любовь, влюбленность, влечение и ещё чёрт знает что вместо этого.       Начать симпатизировать, ощущать увлечение и привязанность к мужчине, который чуть ли не на десять лет старше... только Рэй мог так попасть. Боже, он даже не уверен — очень не уверен, что готов к отношениям, да и сама романтика, любовь между людьми в мире, где нужно думать о собственном выживании и постоянно быть начеку, была чем-то немыслимым и чуждым для Рэя.       И Юго был неотъемлемой частью этого жестокого мира, и Рэй мог воспринимать эти чувства к нему, как что-то тяжёлое и обременяющее, и только.       Однако Рэй, глядя, как дети обнимают Эмму, Зака и Оливера, а Джемима подходит к нему самому и тоже обнимает за пояс, вспоминает, что раньше считал членов своей семьи точно такой же обузой для себя, как и эту странную влюбленность. Рэй до последнего не хотел принимать их, брать с собой при побеге, а теперь? Сейчас они все тут, в убежище, живы и здоровы, дети многому научились и не останавливаются на достигнутом и все... счастливы.       Рэй искоса кидает взгляд на Юго, думая, что, может, стоит попробовать хотя бы поговорить про их чувства с ним самим, а не бесполезно убегать.       Стоит перед дверью в комнату Юго Рэй тем же вечером спустя полтора часа после ужина. Лукас наблюдает за внешними камерами этой ночью вместе с Доном, так что Юго сейчас... совершенно один.       Рэй заносит руку, чтобы постучать, и смотрит на покрытие двери с таким сложным лицом, словно пытается понять, что происходит за ней. Он совершенно уверен в том, что поступает правильно, делая шаги к решению этой проблеме настолько стремительно — Рэй знает, что быстро принимает решения и так с такой же скоростью от них отказывается. Нужно сделать так, чтобы отказаться уже не было возможности.       Он тихо, тяжело выдыхает и стучит. Принимает самое серьезное выражение лица, которое только есть в его арсенале, и ждёт ответа. Но за дверью тихо, не слышно даже шороха постели. Рэй ждёт несколько секунд, может, полминуты, даже стучит повторно, но раздосадовано вздыхает, когда понимает, что ему не откроют.       В досаде сквозит облегчение — совсем ненавязчиво.       Рэй разворачивается и тут же едва ли не отшатывается назад с удивленным вздохом, но крепкие руки успевают удержать на месте, сжав плечи.       Мир вокруг на миг каменеет, а потом начинает движение в два раза быстрее — Рэю так кажется. Всё слова, которые он собирался сказать Юго, вылетают из головы стрелами, как только тот оказывается перед ним. Ближе, чём на расстоянии вытянутой руки, держа его за плечи и пока что не ожидая объяснений, и даже так Рэй думает, что всё произошло слишком быстро.       — Эм, привет? — слишком неловко, особенно по собственным меркам, произносит Рэй.       Он не узнает этой ноты в своем голосе и чувствуя себя глупо, глядя Юго в глаза сверху вниз. Ему хочется отвести взгляд, но он твердо не делает этого, даже не моргает, и, на самом деле, не сильно себя заставляет — рефлексия.       — Я ещё не успел по тебе соскучится, — бросает Юго, закатывая глаза, но с голосом вырывается смешок.       — Я тоже не то чтобы скучал, — усмехается Рэй, и противоречиво мысли о том, что не стоило начинать важный разговор с таких слов, смело задирает голову ещё выше.       — Что хотел? — спрашивает Юго, когда пауза затягивается, и отпускает плечи Рэя, так удобно легшие в его руки.       На секунду в серо-зеленых глазах мелькает растерянность, но после Рэй чуть хмурится — его брови, скорее даже, судорожно вздрагивают, и поднимает на Юго такой серьезный взгляд, что тот невольно напрягается.       — Нам нужно поговорить.       Юго снова ощущает глупое, юношеское волнение на кончиках своих грубых пальцев. Соглашаясь на разговор, он открывает дверь.       ...когда Юго, вместо того, чтобы прокрутить ручку, опасно нависает над Рэем, прислоняя руку к двери, тот в защитном жесте поджимает плечи и хмурится. Однако прежде, чем Рэй успевает подумать, возмутиться — что угодно, дверь тихо скрипит и отворяется.       Рэй понимает, что волновался, когда только пришел и стучал, прожигая взглядом дверное покрытие, потому что сразу не заметил — комната не была закрыта. Он снова ощутил себя глупо, но не сильнее чём тогда, когда оказался внутри комнаты и сидел на краю кровати Лукаса напротив Юго, опустившего на свою кровать круглую коробку печенья, что недавно испекли дети.       Что сказать?       Мысли, будто крысы, выбежали из корабля ещё до того, как он окончательно утонул.       Юго не торопил Рэя, а лучше бы делал это — тот и сам не знает, почему, но хочет именно этого. Ну же, подтолкни!       На самом деле, во время вылазки Рэй изредка думал о том, что он скажет Юго, но никогда не добирался до самого важного, ходил вокруг да около. Здесь же, в убежище, спустя два с половиной часа после прибытия он тем более не успел придумать ничего стоящего, но отступать уже некуда.       Он молчит еще минуту, может, чуть меньше или больше, пытаясь понять в первую очередь то, чего будет стоить ему любая оплошность. В конце концов, Юго не мама, в общении с которой нужно было с осторожностью подбирать каждое слово, иначе застрянешь в капкане и ногу придется выдирать под самое бедро; сейчас перед ним Юго, и Рэй не совсем знает риски, но они... куда менее ужасны.       Второе — что он хочет получить от диалога? Рэй пришел сюда задавать вопросы и разобраться в происходящем, но к чему это должно привести, даже не предполагает.       Рэй вдыхает, глубоко, насколько хватает легких, игнорируя удушающий стук сердца, всё еще не имея понятия, что говорить, но открывая рот.       — Я знаю, что ты пялишься на меня уже чёрт знает сколько.       Он тяжело закрывает глаза, сдерживая желание зажмуриться — боже! Что. За. Идиотизм?! Рэй чувствует себя так, будто сгорит от стыда прямо перед Юго на кровати Лукаса. Он даже не может заставить себя посмотреть на его наверняка сбитое с толку, обескураженное лицо.       Прежде, чем Юго успевает ответить хоть что-нибудь, Рэй берет себя в руки и через силу продолжает, сглаживая последствия своих слов:       — Я не хотел сказать это так, но я не знаю, и не хочу думать о том, как это донести.       Рэй слышит, как Юго сглатывает и низким, словно всё ещё не отошедшим от удивления голосом произносит:       — Не нужно, — он покачал головой, — было бы хуже, если бы ты намекал. Намеков я не понимаю, и понимать не хочу, — Юго то ли хмыкает, то ли кратко смеется, и Рэй не знает, было ли это шуткой. Они молчат кое-какое время, но это не было неловким — Рэй просто ждал, зная, что Юго обязательно скажет что-то ещё.       — Я старался... — скрыть? Не показывать?       Звучит так, будто он — Юго, маньяк какой-то. Не то чтобы он боялся выставить себя в плохом свете, тем более, Юго уже сделал это, но быть ещё более странным и отвратительным в глазах Рэя совсем не хотелось.       Юго даже немного смутила мысль о том, как будет смотреть на него Рэй и как чувствовать себя, если он выльет очередную порцию дерьма в своем лице на него.       — Я считал, что это пройдет так же быстро, как и свалилось на мою голову. Я старался, чтобы ты не заметил. Не хотел утруждать тебя этим, — пусть лучше слова звучат, как оправдание, но это хотя бы выглядит более или менее приемлемо.       Но Рэй напротив Юго теряется совсем, хотя, конечно, все идет в куда менее тяжелой атмосфере, чем он предполагал. Одако после услышанного он и надеется на то, что его собственные чувства — это всего лишь влечение или нечто схожее, что быстро забудется, и в то же время... неужели Рэй для Юго просто... что-то мимолетное, «свалившееся на голову»? Ему это не нравится.       — Я не хотел, чтобы тебе было... — Юго продолжает говорить, объясняя-оправдывая, и замолкает, долго подбирая слова, — ...неприятно из-за этого.       Звучит настолько чуждо, что Рэй силится не скривиться. Неестественен не только смысл слов Юго, но и кажутся чем-то инородным выражения, которые он подбирает, чтобы сказать.       Через несколько секунд молчания, тяжело повисшего в комнате, Рэй искоса кидает взгляд на Юго и ловит такой же на себе. Они рефлекторно отводят глаза и Рэй, снова не думая, просто произносит:       — ...С чего ты взял, что мне неприятно?       Да, он недоговаривает — поначалу ему действительно было не по себе. Да, Рэй все еще остается неуверенным в самом себе и своих ощущениях. Однако, несмотря на все это, он уже схватил ситуацию обеими руками и не собирается отпускать.       Если это несерьезно, мимолетно и случайно — пусть и остается таковым, но сейчас Рэй хочет поддаться навстречу этой игре и окунуться в неё. Он, пожалуй, может себе позволить.       Рэй целует Юго раньше, чем тот успевает понять, что он поднялся с места, и делает это раньше того, чтобы передумать. Будь что будет, Рэю любопытно — банально, по-подростковому и по-людски любопытно, что будет после, что сделает Юго и что сделает он сам.       — Ну? — глухо почти рычит Рэй, — Не застывай, как статуя.       Неужели на его поцелуй Юго может ответить лишь бездействием? После всех тех взглядов, всех тех прикосновений больше месяца назад? После того, как Рэй скучал по нему и как появился рядом с ним совсем недавно спустя долгое время?       Прежде, чем Рэй начинает по-настоящему злиться и где-то в глубине души разочаровываться, он ощущает прикосновение к своей голове. Рука Юго, осторожно и даже робко опускается на его затылок и так же аккуратно нажимает. Их губы накрывают друг друга снова. Юго всеми силами пытается скрыть грубость поцелуя, но все равно делает это слишком пылко, противоречиво Рэю, медленному и долгому в своем любопытстве.       — Это неправильно, — хрипит Юго тихо, в самые губы Рэя, которые целовал только что, — я не должен делать это с тобой.       Рэй скептически-оценивающе смотрит, как Юго заворачивает пряди волнистой челки в сторону, и всё его лицо выдает волнение. Жалкое после всего, что произошло, начиная от банальных взглядов.       — Что правильно? — настойчиво, грубо спрашивает Рэй, — С кем ты должен это делать?       Юго молчит, а слова, которые он произносит позже, даются ему с большим трудом:       — Явно не с четырнадцатилетним ребенком!       Сказанная фраза и повышенный тон громом прокатываются в голове Рэя. Взгляд Юго, которым он упирается в его собственные глаза, настолько неожиданный и обманчиво твердый, выбивает из колеи.       Рэй с одной стороны может понять Юго — ситуация, в которой они сейчас, выглядит и правда странно, но с другой...       — Разве кто-то запрещает?       Во взгляде Юго рябит что-то. Осознание, может быть. Рэй не может понять.       — Какая разница, случится это, когда мне будет шестнадцать, восемнадцать или тридцать. К тому времени у нас этого может и не быть.       Юго бы мышление Рэя. Он не понимает, что дело не в самом их возрасте, а в разнице между ними, а еще в том, что они оба — мужчины, и это не совсем нормально. Но, глядя в его глаза, такие наивные в том, что он делает, Юго хочет поддаться. Раствориться в своем желании точно так же, как Рэй, здесь и сейчас никак не похожий на того расчетливого парня, которого Юго знал все эти два года.       Юго, перед тем, как кратко поцеловать Рэя в эти невозможно прекрасные губы, в горе для себя понимает, что все они еще дети. Все, кроме Лукаса и самого себя, даже Оливер, Зак и Паула, которым уже по двадцать, все еще слишком юны и беспечны, но уверены в своей правоте и преданы упрямству, как любые подростки.       — Если ты хочешь — никто не узнает, — Рэй опирается коленом о кровать Юго между его ног, прежде чем сказать это, выдыхая в его губы обжигающим теплом, — но если узнают — это ничего не испортит.       Юго находит ломающийся голос Рэя головокружительно красивым, а его кончики его волос, когда он покрывает лицо краткими, детскими поцелуями, колко щекочут кожу.       — Эмма, — вдруг выдыхает Юго.       — Что? — Рэй поднимает голову, недоуменно глядя в глаза.       — Вы же с Эммой...       — Боже мой, нет! — Рэй срывается на грубый смешок, — Ты не так все понял тогда. Она просто вытащила меня поговорить... ты неудачно зашел, — в этот момент смелость Рэя обращается в смущение, но он продолжает, — но, как всегда, круто появился. Видел бы ты свое выражение, — Рэй, улыбаясь, берет лицо Юго в руки, а тот пытается покачать головой.       — Ты бы своё видел тогда. И Эммы. Конечно, я бы подумал... — Юго не договаривает, его слова перетекают в очередной поцелуй — самый обычный, просто прикосновение, но чувств и эмоций в нем больше, чем в любых из страстных ласк.       После того, что сказал Рэй, Юго наконец-то решает предложить ему сесть на собственные колени. Рэй, не понимающий, как волнение сменилось нахальством в собственном настрое, продолжает идти у себя на поводу и всем телом будто впитывает каждое из прикосновений Юго.       Рэю приносит какое-то причудливое, неизученное ранее удовольствие то, как Юго накрывает пояс своими руками, как его ноги ощущаются под телом, как небрежная щетина царапает лицо.       Несмотря на то, что сказал ему Рэй, каждое действие Юго все еще пропитано осторожностью. Он словно все ещё думает, стоит заходить дальше, или нет, а Рэй пытается и не давить, и настоять одновременно.       Когда Рэй медленно заводит руки под рубашку Юго, тот отстраняет его и просит остановится. Он выглядит достаточно встревоженным и серьезным для того, чтобы Рэй сделал это сразу же.       Он даст Юго время. И себе тоже.       В ту ночь Рэй уходит, зная, что может вернуться снова. Обязательно.       Весь следующий месяц Рэй находится в убежище, собирая нужную информацию и планируя новую вылазку. В это время их с Юго негласные и неопределенные, даже для них самих, отношения, развиваются разнообразно, странно и бессвязно. В первый день они могут бросать многозначительные взгляды друг на друга, второй — говорить на совсем не типичные для их прошлого общения темы, чтобы лучше узнать один другого. Уже послезавтра Юго и Рэй будут сидеть в одной из тайных комнат их убежища, обмениваясь прикосновениями, затрагивая губы поцелуями и тут же отстраняясь, словно Рэй слишком юн для чего-то более серьезного — хотя, конечно же, так и есть, а Юго — слишком стар. Еще через сутки они могут не видеть друг друга вообще, словно избегая.       И так все продолжалось, не видя конца.       — Голова начинает болеть.       Юго отвлекается от книги, чтобы посмотреть на Рэя. Тот, сказав это, продолжает все так же невозмутимо читать. Рэй выглядит слишком сосредоточенным и Юго мог бы подумать, что ему послышалось, но он не настолько наивен.       — Давно? Сильно? — интересуется Юго так, словно слова заготовленными лежали на языке, как стандартные вопросы доктора.       — Ощутимо, — все так же невыразительно произносит Рэй, и Юго, внимательно наблюдавший за ним, видит, что его глаза перестают бегать по строкам, — не могу больше читать, — с неким разочарованием в голосе вздыхает он, опуская веки и закрывая книгу.       Рэй встает с места и, не спрашивая, садиться на стул возле Юго, на что тот хмурится. Конечно, они сейчас в библиотеке, остальные заняты кто уборкой, кто готовкой на завтра, но все равно есть в этой близости что-то неуютное. Может быть, неуютное только для Юго, потому что Рэй легко переходит эти границы. Юго ссылается на то, что у подростков все либо слишком просто, либо чересчур сложно — третьего не дано.       — Ты не думал, почему мы не можем двигаться вперед? — спокойно спрашивает Рэй, прижимаясь к Юго, а во взгляде в одну точку сквозит грусть.       Юго поджимает губы и внимательно смотрит на приопущенные веки Рэя перед тем, как ответить:       — Нам не обязательно двигаться сразу же. За нами никто не гонется.       Рэй тихо, незаметно вздыхает, а уголок его губы застрагивает горькая усмешка.       — Еще чуть-чуть — и будет месяц, как мы шагаем то вперед, то назад, — обьясняет он, — не происходит ровным счетом ни-че-го.       Юго не находит, что на это ответить. С одной стороны, ему нестерпимо сильно хочется уделять Рэю больше времени, не бояться ни его, ни себя и не опасаться, что может сделать что-то не так. Однако эти отношения кажутся даже чем-то менее ощутимым, чем легким карточным домиком. Эта нить между Юго и Рэем — словно мираж. Протянешь руку — и исчезнет, поэтому Юго не тянется. К тому же, Рэй еще слишком мал для всей этой взрослой, и не совсем, романтики, ему, чёрт возьми, четырнадцать! Именно эта цифра застряла в голове Юго, как опухоль в мозгу, и он упорно не признает того, что через два месяца Рэю уже пятнадцать. Однако даже так, Юго, представляя, как будет заходить с Рэем все дальше и дальше, чувствует себя слишком тяжело. Словно он перешагнул через все грехи людей и демонов, неся свой собственный на плечах.       Рэй же боится, что любым резким движением от их отношений не оставит и камня на камне, которые и так, будь они материальны, оказались бы слишком хрупкими. Поэтому он ничего особо не предлагает, закрывает рот так плотно, как только можно — метафорически, чтобы ни одно желание не вылетело. А желаний у него много, ему жутко интересно попробовать что-то новое вместе с Юго...       Юго и Рэю бы поговорить о своих проблемах, внутренних коллизиях и страхах. Однако Рэй на протяжении всей своей жизни слишком твердо вынужденно осторожничал и молчал, чтобы за три года научиться говорить словами через рот, не опасаясь. Юго, к сожалению, такой же.       — Я не заставляю тебя быть со мной, — говорит Юго устало, но твердо, однако это не звучит хоть немного грубо или, тем более, убедительно.       Он покидает комнату, тем временем как Рэй провожал его взглядом, не желая ничего говорить.       — Завтра-послезавтра мы уходим! — кричит Эмма звонко, даже слишком весело как для человека, которому придется оставить безопасное убежище на чёрт знает сколько времени и выбраться туда, где погибнуть — раз плюнуть.       Рэй опускает глаза, не глядя заканчивая обводить красным кружком очередную точку, которая может стать отправной в мир людей, или хотя бы приблизить к этому. По крайней мере, так все надеятся.       На самом деле, точек этих на карте целая уйма то в одной стороне, то в совершенно другой. Даже после того, как Эмма, Рэй и все остальные вычеркивали ненужное, то, что определенно им никак не поможет, пунктов едва ли стало меньше.       Рэй, тяжело сжимая в руках ручку, констатирует факт — их новое путешествие затянется, и удивляется тому, что произносит это вслух, а не в своей голове.       Ему не хочется уходить отсюда. Не хочется покидать свою семью, тепло, уют и относительную безопасность. Рэю, как и Эмме, и всем, кто путешествует с ними время от времени, совершенно не нравится искать еду, подобно каким-то животным, экономить те запасы, что у них есть, непрерывно скитаться туда-сюда, избегать или убивать демонов, играя со смертью. Однако нужно. Нужно двигаться вперед, чтобы забрать из ферм Фила и остальных детей, и поэтому необходимо прямо сейчас начать приготовления. Рэй этим и занимается абсолютно все время до вечера, поэтому к концу дня его голова забита всем, чём можно, начиная от «Дон, Гильда — запомните карты», заканчивая поиском оружия, которое могло бы пригодиться, повторным изучением местности и тем, в какой пункт они отправятся первым делом.       Когда все приготовления заканчиваются, а карты выучили по чистой случайности даже Лани с Томой, Рэй стучит в комнату Юго. Лукаса нет, он дежурит у камер вместе... с кем-то, без разницы, с кем. Через несколько секунд ему открывают.       — Это ты. Привет, — говорит Юго, с опозданием пропуская Рэя внутрь.       В тесной комнате уютно пахнет черным чаем и домашним печеньем.       — Мы уходим уже завтра, — говорит Рэй то ли отстраненно, то ли с вызовом.       Он смотрит на печенье в старой коробке и все-таки берет одно.       — Уже? — тяжело переспрашивает Юго, оставшись в дверях.       — Уже, — печенье хрустит, как сухая ветка дерева под чужим весом, — и не будет нас месяц. Может, больше, — челка, спадающая на лицо, щекотит кончик носа, но Рэй и не думает её сдувать.       Когда молчание затягивается, грозясь застыть в воздухе чайным паром и нежным запахом выпечки, Рэй смотрит на Юго. Тот ловит это, и, боже, это взгляд человека, который смотрит в прицел винтовки, а Юго оказывается прямо под дулом.       — Ты хочешь по-особенному провести этот вечер? — вздыхает Юго, спрашивая лишь затем, чтобы Рэй согласился, констатируя этот факт.       Он складывает руки на груди так, что пальцы и ладони скрываются за его плащом, но Рэй видит, как Юго стучит указательным пальцем даже под потрепанной тканью.       — Хочу. Но если ты не хочешь... я не думаю, что готов ждать.       Юго опешил, между его бровей легла легкая морщинка. Что бы конкретно не значили эти слова, они заставили страх похолодеть у него внутри.       Конечно же, они (или он сам) начали отношения, к которым Юго не был готов, а Рэй, на удивление, наоборот — так и рвался к этому, сломя голову. Однако это никак не значит, что Юго не хочет быть с Рэем; значит, он должен хоть что-то сделать для него.       Юго уже где-то глубоко внутри себя признал, что для Рэя он, скорее всего, может быть просто отправной точкой в мир отношений, романтики, бабочек в животе и невообразимо приятного чувства любви. Однако он никак не мог отказать себе в желании хотя бы побыть с ним какое-то время. В конце концов, если каждый из них будет брать своё — иллюзия их отношений будет на такой уж и плохой.       Поэтому Рэй берет. Уловив один-единственный, маленький и незначительный намек от Юго, он уже подходит к нему и целует, не спрашивая. Рэй тянется к нему; каждое движение пропитано уверенностью и немного — подростковой нахальностью, а Юго, не думая долго, подхватывает Рэя на руки.       Юго роняет его на кровать, то ли грубо, то ли не очень. Темно-каштановые, как черный шоколад из далекого детства, волосы Рэя путаются на простыне и горят на ней своим ярким цветом. Его черные глаза сияют так ослепительно пылко, что у Юго сносит голову...       Следующие два месяца для Юго проходят то ли в рефлексии, то ли в коматозе. Он делает рутинные дела, обучает младших детей выживанию за пределами убежища, начиная от банального поиска еды и её приготовления, общается с Лукасом и остальными. Но когда все это заканчивается и Юго остается один — мыслями уходит то куда-то далеко, к Рэю, то не думает ни о чём, словно вокруг пустота и занять его мысли просто нечем.       Интересно, вспоминает ли о нём Рэй? Вспоминает ли он ту ночь? Не жалеет ли? Юго последний вопрос терзает больше всего, потому что ему мало важно то, кем он там является для Рэя и является ли вообще хоть кем-то. На чаше весов перевешивает волнение. Последнее, что хотелось бы сделать Юго — это причинить Рэю боль, физическую или моральную. Заставить его сомневаться, будто он совершил ошибку в своей жизни в ту ночь двухмесячной давности.       Момент встречи с Рэем в убежище спустя все эти недели врезается в голову Юго ножом и в то же время лезвие незаметно проходит внутри. Странное чувство.       Увидев то, как Рэй на него смотрит, Юго понимает: да-а, он думал о нём все это время и даже что-то переосмыслил. В ту же ночь Рэй тянется к нему и мягкий поцелуй затрагивает их губы. Юго без слов осознает, чувствуя это в каждом движении Рэя: он хочет изменить их отношения, прийти к стабильности и взаимопонимании, а не действовать в собственных интересах. Возможно, Рэй даже хочет быть с ним, — это скользит уже в его словах, пока он играется с локоном волос Юго. Тогда Юго крепко и отчаянно прижимает его к себе, изо всех сил, будто пытается оставить рядом с собой в этот же момент.       Но уже завтра к ним в убежище врываются люди Ратри и к чертям летит практически все, кроме ментальных связей. Важную и неотъемлемую часть мира Рэя и Юго, которая только начала приобретать очертания, чуть ли не вырывают с корнем. Всего того, что они создали, могло бы не стать в один момент, как не стало друзей Юго когда-то и Нормана для Рэя; как не стало двух их товарищей, которых застрелили с молниеносной скоростью, оборвав все, что было у этих двоих.       Давно заученный сюжет проникает в мозг снова; Юго знает, что совсем не хочет повторения истории. Не хочет терять Рэя, друзей, Лукаса, и не позволит, чтобы это вновь произошло с самим Рэем. В конце концов, ему с Лукасом действительно нужно остановить людей Ратри тут, в убежище. Навсегда похоронить их и так жалкие жизни, чтобы спасти другие, те, что смогут изменить этот мир от корня к верхушке.       Перекидываются парой не слишком убедительных фраз они от силы несколько секунд, стоя в ночи и ощущая холод воздуха, кажется, даже легкими. Все дети, — Юго столько о них заботился и так их полюбил, что смело считает их своими детьми, — свято верят в то, что они вернутся. Оставят мертвых противников, каждого до единого, в убежище, и вернутся, чтобы и дальше выживать всем вместе. Даже двадцатилетние Зак и Паула смотрят на Лукаса с Юго такими по-детски преданными глазами, что те не могут не улыбнуться им.       Когда почти все убегают вперед, рядом с Юго остается только Рэй и Лукас, обнимающий Оливера так, словно кого-то из них отправляют на погибель. Он не обращает на них внимание и, надев противогаз, опускает руку Рэю на макушку. Зарывается пальцами под кожаной перчаткой в растрепанные густые пряди, смотрит преданно, уверенно и приободряюще. Рэй отвечает ему твердостью во взгляде, и отчаянно старается не думать о том...       — Я вернусь. Я обещаю, что вернусь, — говорит Юго тихо, поддерживает Рэя улыбкой, которую тот не видит.       ...что однажды уже слышал подобное. И повелся на ложь.       Отмахиваясь от этого дежавю, Рэй утвердительно кивает. Разрезает кончиком подбородка воздух этим движением. Юго треплет его по волосам и, не отнимая руки от головы, наклоняется, воодушевленно шепчет:       — Я люблю тебя.       У Рэя перехватывает дыхание, удивление отражается в зрачках.       Нет, Юго точно вернется. Он просто не может не сделать этого после того, что сотворил с Рэем одним лишь сочетанием слов. Рэй верит ему.