Снежные колобки на вечернем льду

Зима в этом году, можно сказать, наступила вовремя и была довольно приятной. Снег всё падал, но благодаря морозу не превращался в жидкую грязь, а сохранял себя как снежные тропы, по которым каждый день скрипела чья-то обувь. Правда, ближе к горячим точкам, то есть районам вокруг центра города, улицы были чище, но и украшены ярче. Витрины пестрили цветными дождиками, сияющими гирляндами и лампочками, во многих заведениях уже играла соответствующая приходу праздников новогодняя музыка, особенно в торговых центрах. Из одного из таких и вышел Лань Ванцзи, вышел один и без каких-либо пакетов. Он, собственно, и зашел, только чтобы посмотреть не привезли ли нужные ему упаковки под подарки на Новый Год и Рождество, а также посмотреть на ледовую дорожку, круг если точнее, где катались на коньках. Не то чтобы ему нравился сам вид этого спорта, но его всегда привлекало именно катание на льду. Опираясь на ограждение, Лань Ванцзи молча и с каким-то легким налетом грусти смотрел на то, как катаются другие люди, множество из них были парочками и друзьями, вечером целые компании вваливались, чтобы обеспечить себе веселье. Лань Ванцзи же почти никогда не катался в такой толпе, два-три раза в год приходя с самого утра, чтобы поездить в одиночестве, и один раз с братом, и то потому, что Лань Сичэнь настоял. Вообще Лань Сичэнь был умельцем во многих вещах, но вот что касалось коньков, то он, простите, был как корова на льду, и приходя кататься всегда надевал шлем, наколенники, налокотники, и просил Лань Ванцзи держать его за руку. Лань Ванцзи тоже спецом не был, но и до коровы ему было далеко. Он катался легко и непринужденно, а его брат и метра не мог проехать, чтобы не вывернуть ноги или не удариться об ограждение. К сожалению, Лань Ванцзи не был глуп, чтобы не понять, что его брат, превозмогая страх, идет на такое просто чтобы составить ему компанию. Лань Ванцзи был одинок и, пожалуй, в силу особенностей характера и взглядов ему намного труднее, чем остальным, было найти себе пару. Он, конечно, пытался пару раз, но увы, ничего толкового из этого не выходило. Девушек пугало его холодное выражение лица, а отсутствие инициативы так и вовсе неприятно стесняло. Тут, как говорится, даже его завидная внешность не помогала, девушки робели перед ним в довольно смешанных чувствах, и уже после первого свидания не настаивали на втором. Оно и понятно. Кому понравится вести за собой кого-то как на привязи, еще и настолько молчаливого и отстраненного… — Привет, — веселый голос Лань Сичэня врезался в уши, когда Лань Ванцзи принял звонок. — Слушай, ты где сейчас? Еще на учебе? — Нет, — ответил Лань Ванцзи. — Снова заходил в тот торговый центр? — Нет, — соврал он, чтобы не расстраивать брата тем, что опять ходил в одиночестве смотреть на лед. Лань Сичэнь конечно же сразу понял, что это вранье, но разоблачать не стал. — Слушай, ты случайно не находишься в районе В? — Как раз подхожу к нему. — Супер, — запыхаясь, ответил Лань Сичэнь. — Ванцзи, нужна твоя срочная помощь. Я еще на работе, под конец года завал, как всегда, но приключилась одна неловкость. Обед у меня сегодня был поздно, и я зашел в одну кофейню, взять напитки для меня и еще парочки людей. Я пришел, сделал заказ, но тут меня срочно вызвали, и я вынужден был уехать, но перед тем сказал продавцу, чтобы он придержал напитки. — И что? — не понимал Лань Ванцзи. — Я думал, что вернусь! — в отчаянии взвыл Сичэнь. — Но настолько замотался, что совсем забыл об этом и только сейчас вспомнил. — Так мне пойти деньги забрать? — спросил Лань Ванцзи. — Нет же! — вскипел Сичэнь. — Ты должен пойти и отдать деньги. — В смысле отдать? Ты же ничего не забрал. — Я заказал, попросил придержать, но не вернулся. Сейчас уже без двадцати, кофейня закрывается в девять, ты успеваешь застать там продавца. — Брат, я не понимаю, — удивлялся Лань Ванцзи, — зачем мне отдавать деньги за тот кофе или что ты там заказал, если ты его не забрал. — В том то и дело! Он же мне его отложил, и наверняка кофе всё еще стоит, да и не кофе это! Это были сладкие напитки с молоком и сиропом, и их было четыре. Мне очень неловко, что я не смог их забрать, и еще более неловко, что не оставил деньги. Вдруг меня больше не станут обслуживать, а кофейня очень хорошая. Пойди туда и заплати, иначе мне не уснуть от стыда. — Я все равно не понимаю, — упрямился Лань Ванцзи, но так как Сичэнь уже озвучил ему адрес, ноги сами вели по указанному направлению. — Ну не пришел, с кем не бывает? Зайди завтра, извинись, купи что-то еще и сразу забери. — Завтра — это завтра, — настойчиво парировал Сичэнь, — завтра я и слечь могу, или меня засыплет лавиной из бумажек, конец года ведь! Брат, прошу, окажи мне эту маленькую услугу, пожалуйста. Ты же знаешь какая у меня совесть. Я на муравья наступлю и дня на два впаду в депрессию от этого. Что верно, то верно, Сичэнь был очень чувствительным человеком, хотя характер имел довольно твердый, упрямый, правда намного мягче, чем у его младшего брата. Что ж, делать нечего, придется заглянуть в ту кофейню, и Лань Ванцзи радовался, что хотя бы в очереди стоять не будет, потому что знал, что все заведения перестают обслуживать клиентов за полчаса до закрытия, за которые обязаны подсчитать кассу и прибраться. В итоге, идя вдоль улицы и посматривая в телефон, он в скором времени нашел ту самую кофейню, которая была на втором этаже, лестница на который гибко изгибалась за угол. Здание имело панорамные окна, сплошь по квадрату украшенные светящимися лампочками, к которым прилегали столы и стулья, чтобы наслаждаться напитком и видом. Еще с улицы Лань Ванцзи слышал, как ему показалось, громкую музыку, правда приглушенную из-за двойного стекла, а поднимаясь по лестнице её вибрации становились отчетливей. На двери он увидел табличку «Открыто» и немного расстроился, подумав, что, должно быть, эта кофейня из тех, где в девять часов не сотрудник уходит домой, а только закрывается касса. Сам же сотрудник должен бесплатно отдать полчаса или даже час на уборку и другие дела. Открыв дверь, Лань Ванцзи почти оглушила волна довольно модного кей-попа, и он даже слегка сощурился от этой звуковой волны. На двери не было колокольчика, чтобы известить о его прибытии, но даже если бы он там был, при всем желании его не услышать из-за этой громкой музыки, что лилась из динамиков висящей на стене большой плазмы. Собственно, дезориентировала не только музыка, хотя и её с лихвой хватало, чтобы выдуть человека обратно на лестницу, нет. То, что заставило Лань Ванцзи замереть, когда дверь за ним медленно закрывалась, а он уже смотрел в зал, было… движением. Движением человека, который, явно не замечая ничего вокруг, довольно порывисто и откровенно отдавался танцу рядом с лежавшей на полу влажной шваброй, одиноко брошенной по причине, должно быть, несовместимого партнёрства, потому что, учитывая, как двигался этот человек, она явно в его движениях была бы лишней. Лань Ванцзи даже ощутил легкое смущение, когда одетый в фартук человек перед ним, совершенно точно не зная о его присутствии, вытворял такое… конкретно сейчас он довольно гибко двигал задней частью тела, наклоняясь вперед, и к большому стыду Лань Ванцзи он прежде всего опустил взгляд именно туда. Конечно, никто никогда не узнает, что, присматриваясь к человеку, он всегда инстинктивно присматривался именно к нижней части его тела, особенно сзади, и то, что он видел сейчас, очень сильно смущало его. Ягодицы этого человека, ну… они были, довольно отчетливо натягивая ткань, а из-за того, что фартук сзади был просто завязан полосами и не закрывал ни спину, ни нижнюю часть тела, Лань Ванцзи увидел, что у этого человека довольно тонкая талия, узкие плечи. О пластичности движений он уже сам себе умолчал, невольно обратив внимание на руки. Они тоже были красивыми, особенно пальцы. Лань Ванцзи вдруг стало интересно, пахнут ли они кофе или чаем, раз уж этот человек работает здесь… Сам того не замечая, Лань Ванцзи, который не ушел, и, собственно, на месте тоже не стоял, немного пройдя сбоку стал возле колонны, осторожными и медленными шагами подойдя к ней. Зачем он и сам не знал, здравый разум твердил уйти, пока его не обнаружили, но так получилось, что его все же обнаружили. Человек (а это оказался мужчина) в какой-то момент своего пламенного танца повернулся, успел покрутить талией и вдруг застыл, испуганно дернувшись. То, что это оказался мужчина, успело испуганно удивить и самого Лань Ванцзи, потому что фигура этого человека казалась слегка угловатой, что и не поймешь, парень это или девушка, плюс полные ягодицы, плюс… хвостик сзади. Не самый длинный, но волосы были плотными, собранными тонкой красной резинкой. Музыка продолжала играть, и мужчина, не мигая смотря на Лань Ванцзи, вдруг медленно достал из кармана фартука пульт и, не отрывая от незнакомца взгляда, повернул пульт в сторону телевизора, нажав на кнопку. Мгновенно в заведении стало тихо. — Мы закрыты… — спустя, наверное, еще секунд тридцать, наконец-то прозвучал его голос. Лань Ванцзи отметил — твердый, немного глубокий. — Еще три минуты, — на этот ответ у него ушло секунд пятнадцать, но даже заговорив, никто из них так и не шелохнулся. — Я всё равно вам уже ничего не налью, я сдал кассу, — уже более уверенно сказал мужчина и распрямил плечи. Похоже, невольный ступор прошел. — Я не за этим… — было начал Лань Ванцзи и осекся. — Говорите, закрыли кассу? — Да, — с явным интересом смотря на него, ответил мужчина. — А что-то… что-то не так? Чтобы немного успокоить отчего-то всколыхнувшееся сердце, Лань Ванцзи бросил взгляд на интерьер кофейни, увидев, что в зале было не так уж много столиков, по большей части его занимала техника и кофемашины. Должно быть, помимо сладких напитков, тут еще и было самообслуживание, а на отдельной витрине виднелись остатки сладостей и, как ни странно, вазочек с мороженым. — Я просто… — снова начал Лань Ванцзи, но не успел договорить, как человек позвал его за собой. — Пойдемте, — сказал он, подняв с пола швабру и, поставив её к креслу, направился за стойку. — Ну так что, чем могу помочь? Подойдя к стойке, Лань Ванцзи неловко поднял на него взгляд. — У вас тут человек после обеда заказывал четыре сладких напитка, попросил оставить и не вернулся за ними. — Да? — задумался мужчина, и наконец-то додумавшись бросить взгляд на прикрепленный на груди бейджик, Лань Ванцзи прочитал имя. — Ах, точно, высокий такой, всё время улыбался. Простите, но я ждал целый час, после чего продал те напитки. Собственно, у нас в принципе не предусмотрено откладывать кому-то что-то дольше, чем на полчаса, а я прождал целый час. — Н-нет, не о том речь, — понимая, что Вэй Усянь, а именно это имя было на бейджике, очевидно думая, что ему пришли учинить скандал, начал защищаться, Лань Ванцзи достал из кармана деньги и положил на поверхность стойки. — Мой брат просил передать вам, что он сильно извиняется, и вот деньги за тот заказ. Вэй Усянь посмотрел на деньги, потом на Лань Ванцзи, к слову, задержав взгляд именно на нём, а не на деньгах, и вдруг прыснул со смеху. — К чему такие сложности? — улыбнулся он. — Те напитки я продал, так что в финансовом плане это на меня не повлияло, заберите деньги. «Я сказал ему почти то же самое», — подумал Лань Ванцзи, а вслух сказал: — Брат очень переживает, что его больше не будут тут обслуживать из-за этого небольшого недоразумения. — Какой совестный, — опираясь локтями на стойку, улыбнулся Вэй Усянь, в точности повторяя мысли Лань Ванцзи. — Ну подумаешь, не забрал, в первый раз ведь. Вот если бы в третий или пятый, тогда, может, и перестал бы, хотя… не обслужить такого вежливого приятного человека было бы кощунством, не находите? Лань Ванцзи не нашел что на это ответить и просто бросил взгляд в сторону, в то время как Вэй Усянь, с явным интересом обозревая своего вечернего гостя, вдруг неожиданно покраснел. — Вы извините… — начал он, почему-то распустив волосы. — За танец. Я забыл перевернуть табличку и закрыть дверь. Взгляд Лань Ванцзи застал момент, когда Вэй Усянь стянул с волос резинку, и те, обретя свободу, скользнули по его шее. — Может… — снова заговорил Вэй Усянь, видя молчаливость своего гостя. — Может вам стакан горячей воды налить? На улице ведь вечер, холод ощущается сильнее. — Не нужно, — сказал Лань Ванцзи. — Я уже ухожу. — Только деньги заберите, — кивнув в их сторону, сказал Вэй Усянь. — А брату передайте, что в этом заведении умеют входить в затруднительное положение человека. Приходите завтра, я приготовлю вам одну из новинок. Вы любите карамель? Перед глазами Лань Ванцзи всё еще мелькали те быстрые ритмичные движения, что, собственно, и прижало его язык к небу, не давая тому согнуться в сторону разговора с Вэй Усянем. И Лань Ванцзи хорошо знал, что вот-вот в голову этого человека придет мысль какой же он холодный и недружелюбный, что это даже отдает грубостью и невоспитанностью. А Лань Ванцзи ничего не мог с собой поделать, он не был общительным человеком, его трудно было разговорить, даже если он сам увлечен разговором. Вэй Усянь же, видя, что мужчина перед ним явно не расположен к беседе, но тем не менее не уходит, не пришел к каким-то негативным выводам, а просто полез под стойку и вытащил оттуда несколько сладких колобков в разноцветной обертке. — Вот, — улыбнулся он, отдавая сладкие, «снежные», как они назывались, колобки, — это вам с братом. Лань Ванцзи посмотрел на эти сладкие колобки, потом на Вэй Усяня, и вдруг почувствовал, как запылали собственные уши. Он взял колобки, забрал деньги, и бросив тихое: «До свидания», получил в ответ: «Обязательно приходите еще», после чего открыл дверь и вышел на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, остужая голову и легкие, а когда Лань Ванцзи спустился с лестницы и перешел дорогу, он непонятно почему обернулся и посмотрел вверх как раз тогда, когда Вэй Усянь успел это заметить и до этого наблюдая за ним в окно резко пригнулся, что Лань Ванцзи успел заметить лишь исчезающую темную макушку.

***

Лань Ванцзи жил вместе со своим братом, но так как тот под конец года был невероятно загружен по работе, то не застать его дома даже ночью было обычным делом, так что… никто не помешал Лань Ванцзи осмыслять произошедшее, когда он вошел в квартиру, где его встретила лишь уютная тишина скромно обставленного дома. Он разделся, положил колобки на стол, помыл руки и, поставив чайник, сел за обеденный стол, что был придвинут к стене. У них редко бывали гости, так что на кухне было всего три стула, из которых чаще всего использовались только два. Пока закипала вода, Лань Ванцзи, прижав ладонь к подбородку, чуть-чуть шевелил подушечками пальцев на своей щеке, пребывая где-то глубоко в мыслях. Он… был смущен. Нет, не самой ситуацией в целом, хотя и ею тоже. Просто раньше ему никогда не доводилось за столь короткое время пережить довольно волнующие, заставившие перехватить дыхание эмоции. Тот человек, он был… таким заводным. Он сиял, был подвижен, а это завораживало дотошную натуру Лань Ванцзи, который любил созерцать. Когда он увидел, как танцует Вэй Усянь, когда стал ловить глазами его быстрые четкие движение, что-то в нем самом… всколыхнулось, что ли. Его самого с натяжкой можно было назвать активным, если не считать мыслительного процесса, а уж чтобы вот так откровенно и с отдачей танцевать… да нет, ни за что. По своей натуре Лань Ванцзи был, как бы это сказать, деревянным, даже со скрипом, потому что для него свобода и простор эмоций были штукой довольно сложной и плохо им понимаемой. Он был тихим закрытым человеком, который быстро схватывал, но долго осмыслял, причем всегда уединяясь физически и углубляясь в себя. Вэй Усянь… У него было очень красивое и приятное лицо, да еще и этот здоровый румянец после танца… красиво. Лань Ванцзи, смотрящий на сладкие колобки, моргнул и понял — красиво. Красивая пластика тела, красивые изгибы, красивые волосы с привлекающей взгляд, из-за цвета, резиночкой, красивые пальцы, держащие швабру, красивые ноги, красивые… Поняв, куда именно поднимается по линии ног, Лань Ванцзи мотнул головой и тут же встал, услышав свист чайника. За окном пошел снег, и он, заварив себе чай, подвинул стул к подоконнику и поставил на него чашку с колобками. Странно… Слишком сосредоточенно и пристально смотря на то, как Вэй Ин танцует, Лань Ванцзи посетило ощущение, что он видит что-то, что будто бы было в нем самом, но вот фокус — в себе он этого проявить не мог, а вот увидеть глазами… мог. Он мог увидеть что-то близкое себе в другом человеке, который проявлял это. И это был продавец из кофейни, который от души танцевал под музыку, вкладывая в свой танец лишь известные ему порывы, откровенные и честные, он был честным перед самим собой и не стыдился двигаться так, как его направляли эмоции. И почему-то Лань Ванцзи очень четко видел этот вложенный в танец порыв, эту свободу, которая раскрывается тогда, когда ты знаешь, что на тебя не смотрят. Но так получилось, что Лань Ванцзи невольно стал свидетелем и потревожил скрытность момента, своим присутствием явно сконфузив этого человека. В свое оправдание Лань Чжань мог признаться, что сам сконфузился не меньше. Он ведь… никогда бы не посмел подсматривать за кем-то, он должен был уйти. Но остался. Почему? Взяв снежный колобок, Лань Ванцзи вдохнул исходящий от него сладкий запах и надкусил немного. Он был белым, посыпанный стружкой, а внутри был мягким, свежим и вкусным. Лань Ванцзи мало ел сладкого, даже чай без сахара пил, но этот колобок своим безыскусным простым видом был так приятен его непривередливым вкусам, что, пожалуй, в целой лавке сладостей, где каждый старался бы выискать что-то интересное и изысканное, Лань Ванцзи купил бы что-то вроде этих колобков, простое, но сделанное хорошо и с душой. В сладости важнее всего вкус, а не вид, так как за самым роскошным видом может скрываться разочарование, так как от сложного внешнего вида и ожидаешь многого. Но чего ожидать от простого белого шарика? Но вот ты надкусил, а он оказался таким вкусным, таким нежным и… уютным для твоего настроения, что ты садишься дома за стол, ставишь перед собой чашку с чаем и с удовольствием их ешь, пребывая в тихом спокойном настроении. Лань Ванцзи съел еще один колобок, два последних оставил для брата, и убрал их в холодильник. Он, все еще думая о том, что пережил, снял свитер и футболку, обнажившись по пояс, и зайдя к себе в комнату закрыл дверь, тихо про себя улыбнувшись… Лань Сичэнь пришел аж через два дня и проснулся только к обеду. Лань Ванцзи не работал, но учился, и хотя ему было двадцать пять, но да, это было первое его образование. По некоторым причинам он несколько лет назад взял академ и вот восстановился, чтобы иметь занятость и закончить обучение. Лань Сичэнь был старше и уже работал в поте лица, задыхаясь своими обязанностями и тем, что инструктировал новичков и следил за их работой. — Как учеба? — спросил он, когда они сели обедать. Так как это была зима, у братьев было свое меню, и зимой они часто трапезничали жаренной печенкой. Они покупали целую печень, резали её на куски как для отбивных, отбивали, жарили, а выкладывая на тарелку сверху присыпали её полукольцами жареного лука. Часто любили есть это с картошкой пюре и зимними салатами, но в особенности с салатом из краба или крабовых палочек. Еще делали яйца под майонезом, которые, если было настроение, порой просто ели с хлебом и консервами. — Обычно, — ответил Лань Ванцзи, нарезая кусок печени на небольшие кусочки. — Сдал первым и раньше всех. — Снова? — А зачем тянуть? — Лань Чжань… — Сичэнь немного поджал губы, прежде чем снова заговорить. — Почему бы тебе не делать это вместе со всеми? Разве это так плохо? Ты мог бы подружиться с кем-то из своего потока, стать старостой, как тебе предлагали. Почему прячешься? — Я не прячусь, просто правильно расставляю приоритеты, — ответил Лань Ванцзи. — Не хочу никуда спешить, не хочу, чтобы меня подгоняли. И уж тем более не хочу отвлекаться. На экзамены по некоторым предметам я вообще не хожу, так как за семестр набираю должное количество баллов, в университетской самодеятельности не участвую, разве что на новогодние концерты могу сходить, и то потому, что в чате просят, им руки помощи всегда нужны. Что не так? Лань Сичэнь видит — сердится. Не скалится открыто, да и не умеет он этого делать, но брат есть брат, он учует любую перемену в его настроении, даже если на лице Лань Чжаня не сморщится ни одна морщинка. Да, с Лань Ванцзи было трудно, очень трудно, уж слишком отстраненным он был, сосредотачиваясь лишь на том, что было необходимо, при этом игнорируя любую возможность увлечься тем, что было бы просто приятно ему самому. Ну, если не считать его любви к чтению, но это такое же затворничество, так что вычеркиваем. — Ты еще ходил в ту кофейню? — положив в рот ложку пюре, спросил Сичэнь. — Какую? — Ну ту, в которую заходил по моей просьбе. Продавец там просто милейшей души человек, такой очаровашка. Наш отдел в обеденный перерыв только туда и бегает, несмотря на то, что бежать приходится далековато. Лань Ванцзи посмотрел на брата взглядом, словно получил легкий тычок, и его брови заметно нахмурились. — Не понимаю, почему я должен был туда вернуться? — с легким упреком спросил он, на что Сичэнь, который как раз поднес кусочек печени ко рту, вдруг остановился и, так и не погрузив её в рот, поднял глаза на Лань Ванцзи. — В смысле? — не опуская палочки, спросил он. — Что? — Как это ты туда больше не ходил? — выпрямился Лань Сичэнь. — А должен? Теперь уже Лань Сичэнь нахмурился. — Тебя ведь вежливо пригласили прийти еще раз. — Не меня. Тебя. — Ванцзи, — в голосе Сичэня проскользнула твердость, — когда продавец, вошедший в положение клиента, предлагает ему повторный визит, это значит, что он желает не только продемонстрировать хорошие манеры, но и лично от себя сделать что-то, что привнесет в жизнь клиента немного радости. Ты не любишь сладкое, я знаю, но у них есть напитки с минимальным количеством сахара, и очень вкусные. Помолчав, Лань Ванцзи отвел взгляд. — В этом нет никакого смысла, — наконец-то сказал он. — И я не хочу… туда приходить. Встав, он уже был намерен покинуть кухню, когда прозвучал голос брата. — Стоять, — с легким нажимом произнес Лань Сичэнь. Ванцзи повернул к нему корпус. — Сядь. Ты ведь не доел, и никто после тебя делать этого не будет. Да, могло прозвучать немного в тоне, но с Лань Ванцзи просто нельзя было иначе, особенно его брату. У Лань Чжаня была очень вредная привычка убегать от стресса и закрываться в себе, и увидев, что именно это он сейчас хочет сделать, что было сказано что-то, что вызвало в нем эмоции, Лань Сичэнь заставил его вспомнить о братской почтительности и вернул его за стол. Нет, ну серьезно, характер характером, а манеры еще никто не отменял. Еда стыла, тарелка не была пуста даже на половину, а если бы Лань Ванцзи ушел, он бы не высунулся с комнаты до вечера и нисколько не пострадал бы при этом, потому что у него в комнате был электрочайник и малый набор для чаепития. Вот только это не насытит желудок, а Лань Чжань и так не любил много есть, в минуты занятости предпочитая вообще отказаться от еды, нежели отвлекаться на неё. — Я вовсе не хотел тебя к чему-то принудить, — решил подуть на нечаянно царапнутое им место Лань Сичэнь. — Просто… мне показалось, что этот человек очень хороший, тебе было бы приятно с ним поговорить. — Нет нужды. Лань Сичэнь неслышно вдохнул в себя воздух. Вот как с таким упрямцем иметь дело, если ты не его семья, ну как? Лань Ванцзи уже был взрослым, а в каком ритме жил так и остается жить, куда же это годится? Он не заводит себе друзей даже не по причине нежелания, а просто потому, что понимал, что людям из-за его молчаливости и отчужденности с ним очень тяжело. Да, Лань Ванцзи был добрым, неконфликтным, он умел слушать и проявлять внимание. Но вот что-то отдавать от себя, даже разговор… не умел, был робок и стеснителен. Ему очень не хватало в жизни человека, который бы понимал его поведение правильно и умел бы как-то… уравновесить его особенности своими, что ли. «Он такой жизнерадостный, — думая о Вэй Усяне, размышлял Сичэнь, — а ты нет. Вы дополнение друг к другу…» Прошло еще, наверное, дней пять, а от Лань Ванцзи по-прежнему не исходило никакого желания вернуться в ту кофейню. Что успокаивало, Лань Сичэнь больше не втягивал его в разговор о том случае и дни потекли так же, как и всегда — мирно, тихо, в режиме безинициативного онлайн. Лань Ванцзи, задержавшись в университетской библиотеке вышел из читального зала, чтобы немного притупить голод овсяным батончиком, который он сам готовил дома, когда вдруг телефон в кармане завибрировал, а на экране высветилось знакомое имя. — Спасай, — это было первым, что услышал Лань Ванцзи еще до того, как успел открыть рот. — Горю! — В каком месте? — Лань Ванцзи — сама серьезность, у него не то что тон, а даже выражение лица не поменялось. — Во всех! Я тебе сейчас пару адресов вышлю, сходишь по ним и заберешь кое-что, потом выйдешь в указанное место, там помощник мой будет ждать, и отдашь ему всё это. Это какая-то катастрофа! Нам вырубили свет, техника не работает, распечатки не прислать, а они нужны срочно! — Почему курьера не вызовешь? — Ванцзи, курьер в это время за срочный вызов возьмет дорого, конец месяца, хоть бы раз кошелек брата пожалел! — А мне, значит, ты заплатишь меньше? Ладно, это шутка, я всё и так сделаю. Все равно не дома, а в библиотеке. — Это же шикарно! — воскликнул Лань Сичэнь. — Там очень близко те места, в которые тебе нужно попасть. Давай, брат, не подведи. И в итоге брат не подвел, а подвели те места, где тоже случился какой-то коллапс уже с интернетом, из-за чего Лань Ванцзи пришлось ждать, и, соответственно, отмораживающему на морозе хозяйство помощнику тоже. Когда Лань Ванцзи добрался к нему, на носу парня уже подморозились сопли. — Господин Лань передает вам свое спассибо, — стуча зубами, прокряхтел помощник. Лань Ванцзи окинул его коротким взглядом, заметив, что на том обычные туфли, а куртка не самая теплая. Самоубийца. — А еще ппросил передать, что за деньгами вам нужно зайти по известному аадресу. — Что? — не понял Лань Ванцзи. — Он ссказал, что вы ззнаете, ккакой… — сказал он, и, странно переставляя ноги, убежал под слегка удивленный взгляд Лань Ванцзи. Тот сразу же набрал брата, не забыв заметить, что тот явно недосматривает за своими подчиненными и что мог бы отправить кого-то из них на такси забрать все эти бумаги. Лань Сичэнь, судя по звукам стоя где-то посреди полевых сражений сказал, что отдел так загружен, что некогда в туалет выбежать, все заняты, даже помощника еле отпустили. — В каком это таком «известном» месте я должен забрать деньги, которые тебе необязательно мне отдавать? — спросил Лань Ванцзи, вспомнив ту странную фразу парня. — А, — воскликнул Лань Сичэнь, — ну не хочешь денег, так выручи брата. — Я же только что… — Сегодня на обеде я зашел купить нам всем кофе, — возбужденно продолжал Лань Сичэнь, — но прямо посреди процесса приготовления меня снова вызвали, и я, успев заплатить, сказал, что потом заберу. Как ты уже понял, забрать мне не удалось, деньги остались там же. Сходи и забери. — Ты издеваешься надо мной? — Когда я такое делал? — А это тогда что? — Ванцзи, если тебе на свой денежный интерес наплевать, так хоть о брате подумай. Я работаю как проклятый, чтобы мы ни в чем не нуждались, хожу калечиться с тобой на тот каток-убийцу… — Я тебя об этом не просил. — И вообще ни о чем не просишь! Такое впечатление, что я живу с призраком, который выходит только поесть и попить. А, ну и еще… — Брат. — В общем, мне некогда, а тебе есть. Я старше, где твоя братская почтительность? Ты же знаешь, как я занят, войди в мое положение. А за это я куплю нам на Рождество ту рыбку, которая тебе так понравилась, как же её… — Лосось. — Точно! Ну так что, пойдешь? Адрес вроде помнишь. — Это точно обязательно? — С учетом уплаты всех налогов, квартплаты и постоянного заказа еды из-за переработок, твой брат под конец месяца остался почти без гроша. — И как же тебе тогда удается наскрести на кофе? — Выпрашиваю, пока еду в метро. На этой ноте братья распрощались, а Лань Ванцзи, посмотрев на часы понял, что ну никак не успеет до закрытия кофейни, даже если сильно поспешит. Но делать нечего, и, как говорится, тише едешь — дальше будешь, а там, глядишь, и продавец тот точно закроет свое заведение, что Лань Ванцзи застанет лишь закрытую дверь. А Лань Сичэнь… ничего страшного, если денек без кофе останется, хотя за последний год он без него, кажется, вообще жить не может. Лань Ванцзи не любил кофе, так как человеку, любящему погружение и неспешность, вовсе незачем бессмысленный заряд бодрости, а вот Лань Сичэню он действительно нужен был, учитывая его работу. Ну не хотел Лань Ванцзи идти в ту кофейню, не хотел! Мало того, что снова видеться с тем продавцом, учитывая, как в прошлый раз неловко произошла их встреча, так еще и ставить диаметрально противоположное прошлому посещению предложение, дескать в этот раз не я вам, а вы мне деньги должны. Ну не глупо ли? Неловко и вообще… стыдно как-то. Лань Ванцзи не мог отрицать, что тот парень казался неконфликтным и расположенным, но даже так идти туда все равно не хотелось. Плохо было Лань Ванцзи среди людей, он намеренно урезал до минимума любое времяпровождение с ними. И тому была своя причина, а не только характер. В итоге придя аж в 21:10 он увидел то, чего не хотел видеть — свет. Кофейня была открыта! Но, поднявшись по лестнице увидел то, что было уже приятней, а именно табличку с надписью «Закрыто». Похоже в этот раз Вэй Усянь с большей ответственностью и подстраховкой отнесся к возможному неожиданному посещению. Однако не успел Лань Ванцзи вздохнуть, как его нога вдруг слишком резко отошла в сторону из-за льда, что образовался за день и не был отколот, а потому, когда нога Лань Чжаня «уехала», он схватился за первое, что было под рукой — дверную ручку. Сделав это, он надавил на неё и дверь… о боже, она оказалась не заперта. Если бы Лань Ванцзи по вероисповеданию был бы мусульманином, в его голове скоростным экспрессом пронеслись бы все самые горячие высказывания, которыми была полна эта религия, но так как он был атеистом, то единственная вера в нем была в человеческий разум, которого в этой ситуации и конкретно с этим человеком вот просто не было. Дверь открыта… и что делать? Лань Ванцзи посмотрел в стекло, однако не увидел Вэй Усяня, и заходить в его отсутствие как-то… еще больше не хотелось. «Ладно, — втянув в себя воздух, подумал Лань Ванцзи. — Раз уж он все равно там… рискну, пожалуй». Войдя внутрь, снова сетуя на то, что на двери нет этого дурацкого колокольчика, который бы известил о прибытии, чтобы не приходилось использовать голос, Лань Ванцзи вошел в зал и учуял легкий запах мыльного средства для посуды. Не успел он сделать и нескольких шагов дальше, как из-за стены, за которой, очевидно, был выход на открытую площадку, с высокой стопкой тарелок вышел сам Вэй Усянь, как всегда ничего и никого не заметив. Он поставил посуду на подставку возле раковины, что была в угловой части зала, и повернувшись спиной включил воду, что-то уркая себе под нос. Лань Ванцзи, который снова почувствовал себя каким-то сталкером, подошел ближе и уже было хотел подать голос, когда Вэй Усянь, голос которого сделался громче, стал… вилять задницей. Вот просто по-другому не скажешь, и это серьезно. Он мыл тарелки и вовсю крутил попой, порой его даже потряхивало немного, а то и вовсе стучал ногой, явно подыгрывая какому-то ритму. И только тогда Лань Ванцзи, подойдя еще ближе, заметил белые беспроводные наушники в его ушах. Дело явно было дрянь. Этому парню, похоже, вообще все равно, что он не закрыл дверь, врубил на всю громкость свой кей-поп и, виляя филеем, с явным огоньком наяривал, простите, тер тарелки. А они гремели, когда он ставил их на сушарку, брызги воды были во все стороны, поднимался пар от слишком горячей воды. Плюс ко всему Вэй Усянь еще и пел. И нет, он нисколько не старался попадать в ритм, он просто, как бы это сказать… ну как ветер завывает в щелях камней, так и он подвывал своему исполнителю, то тихо подпевая, а то и выкрикивая что-то. Лань Ванцзи сел на высокий стул у стойки и, подперев рукой подбородок, принялся ждать. Прошло пять минут, десять, а Вэй Усянь все еще беззаботно возился с тарелками. Он явно не спешил, хотя его рабочий день, по сути, уже закончился. Но вот когда часы пробили 21:30 и оставалось только две чашки, Лань Ванцзи, глаза которого все это время невольно фокусировались на этих движениях даже не дернулся, чтобы хотя бы позу сменить. Он и не понял, как загипнотизировался покачиванием этих бедер и они его явно… успокоили, утихомирили прежнее напряжение. Как и в прошлый раз этот человек сильно отдавался своим порывам, так что не стеснялся и дергался себе вволю. Ну, а Лань Ванцзи смотрел, а что ему еще оставалось делать? Но вот Вэй Усянь, стряхнув капельки воды с последней чашки, вытер руки, вытащил наушники и, обернувшись, застыл. Его глаза сделались больше, но в отличие от прошлого раза в них читался не испуг, а только удивление, с каким-то странным налетом неверия. — Я что, попал в прошлое? — не моргая спросил он, а Лань Ванцзи, который расслабившись этим бесплатным танцевальным каналом приобрел моральной стойкости, не отнимая руку от подбородка молча покачал головой. Вэй Усянь, увидев его спокойствие, совсем растерялся, и стрельнув глазами на часы понял, что, наверное, этот парень уже какое-то время сидел здесь и почему-то не уходил. — Почему вы меня не толкнули? — зыркнув на дверь, Вэй Усянь отвел глаза. — Молчите, я уже и так всё понял. Я не закрыл дверь. Просто сегодня день был загруженный и я с самого начала знал, что задержусь. Правда… — он еще раз вытер свои сухие руки полотенцем, словно бы не знал, куда их деть, на что Лань Ванцзи мысленно заметил, что пару мгновений назад у него не было такой проблемы. — Знаете, я ожидал вас раньше. — Простите? — наконец-то подключился к жизни, простите, к разговору Лань Ванцзи. — Ну, я звал вас и брата, — улыбнулся Вэй Усянь. — А пришел только брат. — У меня учеба, — просто ответил Лань Ванцзи. — И брат, он… — Я знаю, — чуть шире улыбнулся Вэй Усянь, и, пройдя за стойку, вытащил что-то из углубления и протянул это Лань Ванцзи. — Он заказал напитки и заплатил, но так и не пришел. Вот, это его деньги, пересчитайте. Он заказал три больших американо и четыре средних латте. Они стоят… — Не нужно, я вам верю, — забрав деньги, Лань Ванцзи, не пересчитывая, положил их в свой карман. — Ах, — Вэй Усянь прикусил нижнюю губу, — вы всё же пересчитайте. — Я ведь сказал, что верю вам. — Ну хорошо, что вы такой добрый человек, а вдруг я подлец? — лицо Вэй Усяня приняло выражение театральной обиды. — Вам не нужно так доверять чужим людям. — Я знаю, — от слов Лань Ванцзи вдруг повеяло таким очевидным холодком, что Вэй Усянь, который хотел повести диалог в шутливом направлении, вдруг замер сосредоточенным взглядом на резко помрачневшем лице Лань Ванцзи. — Знаю, что легко доверять — опасно. Такая вера чревата своими последствиями. Сказав это, он явно выставил невидимый заслон, и Вэй Усянь понял, что, очевидно, все испортил. А Лань Ванцзи, который так резко помрачнел не заметил, что выражение его лица вызвало довольно печальный взгляд в глазах Вэй Усяня, который не зная, что сказать, опустил голову, смотря на кассовый аппарат. Увидев, что своими словами явно заставил этого человека почувствовать неловкость, Лань Ванцзи невольно вдохнул поглубже, задержав на парне взгляд. Тот казался очень покорным, словно пристыженным, и явно не знал, что сказать. Лань Ванцзи осознал, что, как и раньше, его навыки общения все еще оставляют желать лучшего и сам приуныл, понимая, что, если сейчас просто встанет и уйдет, это будет верх грубости. — Мне очень… — начал он, но слегка замедлился. — Очень понравились те снежные колобки, которыми вы меня угостили. — Правда? — во взгляде Вэй Усяня, резко поднятого на него, словно зажгли рождественские огоньки, что сияли так, словно к ним пустили безлимитное электричество. — Мгм, — кивнул Лань Ванцзи и сам невольно улыбнувшись немного. — Они вкусные. Спасибо. — На здоровье, — широкая, полная искренности улыбка Вэй Усяня поймала Лань Ванцзи врасплох, и он, невольно сосредоточив на ней взгляд, даже перестал моргать. — А какие напитки вы любите? — Я не очень привередливый потребитель, просто чая будет достаточно. — Понял, — улыбаясь, кивнул Вэй Усянь, и обернувшись поставил на платформу электрочайник. Лань Ванцзи, увидевший, что тот делает, слегка встрепенулся. — Я… — неловко начал он и запнулся. — Я же не к тому… я не просил. — Уж чего-чего, а кипятка и заварки здесь навалом, — Вэй Усянь сложил руки на груди, — к тому же, я бы очень хотел немного отдохнуть после тяжелого труда. Сегодня было так много посетителей, и все делали заказ на открытый участок. Вот, спрашивается, зачем? У нас вроде как самообслуживание, но увы, того участка оно не касается. Носи тарелки, выноси посуду, одновременно обхаживая и других посетителей. Все как помешались на кофе и тортиках. Наверное, потому что сегодня весь день был снегопад, им так хотелось побыть в тепле и смотреть через окно на падающий снег, попивая какао с бочонками маршмеллоу. Вдруг входная дверь открылась прямо посреди разговора, и Вэй Усянь, увидев, что внутрь, бросая слегка опасливые взгляды, заходит обсыпанная снегом парочка, замахал руками. — Мы закрыты, — выйдя из-за стойки, сразу же сказал Вэй Усянь. — Таблички что, не видно? — Но мы замерзли, — принялись оправдываться те, — а увидев, что свет внутри горит… — Мы закрыты, — повторил Вэй Усянь и даже снял передник, — я что, по-вашему, тут ради интереса снуюсь? Я сдал кассу, помыл полы и спешу домой. — Ну вам жалко, что ли? — спросил парень, шмыгнув носом. — Нам бы только чай с собой, и всё. — И всё, — передразнил Вэй Усянь, бросив взгляд на молчаливо стоящую рядом девушку. Она дрожала. — Ох, да что ж такое… Только если босс разрешит. — Вы не возражаете? — выглянув из-за Вэй Ина, парень обратился к Лань Ванцзи, очевидно приняв за босса его. Глаза того стали больше, когда он понял, что провернул Вэй Усянь. — Ну же, босс, — обернувшись к нему, заулыбался Вэй Усянь, — время не ждет. Я с удовольствием угощу этих замерших господ, если хозяин пообещает, что после даст Добби носок в качестве залога свободы. Лань Ванцзи, втянутый в подстроенную Вэй Усянем любопытную ситуацию, за неимением ответов просто кивнул, и Вэй Усянь, хлопнув в ладоши, пошел делать чай. — Спасибо, — благодарили молодые люди, дожидаясь чая. — А что, другие точки уже закрыты? — без задней мысли спросил Вэй Усянь, разливая по стаканчикам кипяток. — Да не сила была гнаться к этим самым точкам, — ответил парень, — а вы так удачно нам на пути попали. — Что же вы бегаете в такой мороз, еще и вечером. — Гуляли, — вдруг улыбнулся парень и посмотрел на девушку, — и как-то упустили момент, когда стемнело и стало холоднее. — О, — протянул Вэй Усянь, ставя перед ними стаканчики даже не с черным, а с душистым чаем, сладким, с кусочками фруктов. Пара, поблагодарив его, положила на стол деньги и, о чем-то перешептываясь, пошла к выходу. Видно было, как они раскраснелись от приятного тепла чая и это явно усилило им настроение. А Вэй Ин, смотря на оставленные ими грязноватые следы, тихонько вздохнул и пошел за шваброй. «Босс» Лань Ванцзи, тем временем просто молча наблюдая за всем, подвинул к себе очень красивую керамическую чашку с простым черным чаем, и проигнорировав лежащий на тарелочке сахар в кубиках немного наклонился, чтобы лицо ощутило приятный пар. — Вы очень добрый, — вдруг сказал он, и Вэй Усянь, смывающий следы посетителей, удивленно обернулся на него. Без передника, его фигура, затянутая в узкие штаны и кофту, сильнее бросалась в глаза. — Что? — моргнул он, машинально слегка улыбнувшись. — Вы о них, что ли? — Вы же закрыли кассу, — сказал Лань Ванцзи, умолчав о том, что видел, как Вэй Усянь поменял решение именно после фразы «Мы замерзли», пожалев эту влюбленную парочку и явно отреагировав именно на их состояние. — Ай, да это просто чай, — отмахнулся Вэй Усянь, — а деньги я завтра допишу к сумме нового дня. А, нет, не допишу, моя замена допишет. У меня завтра выходной, — закончил он, протерев пол еще раз. — Завтра вас не будет? — спросил Лань Ванцзи. — И послезавтра, — выдохнул Вэй Усянь, поставив швабру в угол и быстрым шагом вернувшись за рабочее место, в явном порыве попить чай. — Если, конечно, хозяин все же даст Добби носок. Он сказал это, подняв глаза на Лань Ванцзи и улыбнувшись тихой, но озорной улыбкой. Лань Ванцзи, которого смущали такие откровенные проявления эмоций отвел взгляд, на что лицо Вэй Усяня приняло донельзя нежное, даже сказать немного мечтательное выражение. — Да это же шутка, не смущайтесь так, — сказал он. — Просто я такой человек, которому очень хочется видеть на лицах людей радость, вот и несу всякую чушь, лишь бы отвлечь их от плохих мыслей. В мире так мало радости, что, не получая её, невольно начинаешь доставлять её другим. — Разве так? — удивился Лань Ванцзи, всегда считая, что меньше всего люди заинтересованы в том, чтобы, не получая чего-то, давать это другим. — Ну… — задумчиво протянул Вэй Усянь, отпив глоток. — Может и не так, может просто я такой человек. Можно, конечно, озлобиться и портить жизнь другим, но… от этого чувство одиночества, как по мне, только усиливается. А видя радость других, ты словно тоже насыщаешься их эмоциями, и это помогает тебе продержаться. Ну, так я думаю. — Но разве не печально, если все будут счастливы, а вы нет? — Ну, во-первых, такое вряд ли произойдет. Во-вторых, даже если и произойдет, то будет чересчур несправедливо, а в-третьих… Вэй Ин затормозил, замолчал, и вдруг, опираясь на локоть, подпер ладонью подбородок и посмотрел на Лань Ванцзи. Тот моргнул, встретив его взгляд, не понимая причин этого неожиданного зрительного контакта. — Думаю, что тот, кто способен видеть счастье других, не может быть всецело одиноким, — ровным тоном сказал Вэй Усянь, задумчиво глядя на Лань Ванцзи. — Способность наслаждаться созерцанием — одна из редких вещей, которые достались человеку, но которую в нем не воспитывают, и она либо проявляется сама, либо спит. Вот мне повезло проснуться сразу. Лань Ванцзи вдруг задумался. — А я, похоже, еще сплю, — вдруг тихо и откровенно ответил он, опустив глаза. Вэй Усянь, сдерживая улыбку, чуть поджал губы, испытывая довольно воодушевляющие чувства… Когда они наконец-то покинули кофейню было немного за десять часов вечера. Лань Ванцзи, выйдя первым наблюдал, как Вэй Усянь закрывает кофейню на ключ и проверяет дверь. На нем была довольно толстая парка светлого цвета, пышный, вот просто нереально пышный шарф из пряжи и шапка с длинными ушами, от которых вниз тянулись нити, на конце которых были пушистые шарики, что покачивались при ходьбе, а также варежки с небольшим узором, вышитом в самом центре. Он был так потешен в этом своем виде, ведь эти вещи в сочетании друг с другом придавали ему такой откровенной милости и какой-то детской невинности, что, когда он начал быстро спускаться, свисающие шарики запрыгали и стали покачиваться из стороны в сторону. На его шапке сверху был шерстяной помпон, такой большой и милый, прямо как… его глаза, их цвет. Лань Ванцзи стал рядом с ним, пока Вэй Усянь поправлял рюкзак за спиной. — Вам куда? — спросил он, и Лань Ванцзи очнулся. — А вам? — Мне прямо, — указывая в сторону улицы, ответил Вэй Усянь. — К большому сожалению автобусы уже не ходят, во всяком случае не к моему дому. Знаете, будь сейчас лето, я бы просто сел на велосипед и поехал бы. Представив картину одетого в летнюю одежду Вэй Усяня, что гонится на велосипеде, пока ветер треплет его длинные волосы, Лань Ванцзи смахнул это наваждение и продолжил слушать. — …так как работаю в этой кофейне уже год и сколько раз просил хозяина сделать велосипедную остановку у входа, так нет же, не хочет. Каждый раз я как придурок какой-то тащу свой велосипед наверх, и провезя его через весь зал завожу в помещение для персонала. Ужас. Удивительно, но этот человек говорил так быстро и так много, словно для него это было в порядке вещей, а вовсе не достижением, которое стало бы им для того же Лань Ванцзи. Вэй Усянь щебетал как пташка, часто дополняя свои слова смехом или улыбкой, и всё Лань Ванцзи казалось, что он невольно вошел в быстрое течение, направление которого неизвестно, но которое задает его тем, кто в него попал. Странно, но спокойному и обычно неактивному Лань Ванцзи очень понравилось это ощущение, он едва ли не впервые чувствовал себя комфортно в подобной компании. Когда-то было, что его тоже пытались вот так увлечь в разговор, именно в разговор, а не за разговором, как это делал Вэй Усянь. Он, казалось, воспринимал молчание Лань Ванцзи не как немой упрек или отсутствие любопытства, а как незримый кивок к продолжению, дескать, ты говори, я буду слушать. Ну Вэй Усянь и говорил, много говорил. Очень много. Лань Ванцзи едва поспевал за смыслом его рассказов, так как они выстраивали в его голове определенные картинки, которые очень нравились легкому на подъем воображения Лань Чжаню. Вот Вэй Усянь рассказывает, как в детстве ходил в зоопарк, а вот он уже ругается с мартышкой за то, что та наглым образом пыталась украсть его орешки. И вообще, все равно, что это Вэй Усянь намеренно дразнил её, а потом начал переругиваться, когда сообразительная мартышка стала к нему задом. — Вот же животина, — возмущался Вэй Усянь. — Я бы дал ей этот орех потерпи она еще хотя бы чуть-чуть моих кривляний. Можно подумать мне нравилось корчить животным рожицы, но «Вэй Ин, так как мы вышли на прогулку, нам нужны снимки, хорошие снимки, так что ты уж постарайся». Говоря это, он стал пародировать явно женский голос, и лицо сделал такое, что Лань Ванцзи едва удержался, чтобы не прыснуть со смеху. — Это была ваша мама? — спросил он, никак не ожидая, что лицо Вэй Усяня после этих слов слегка изменится. Он вдруг затих и, слегка сжав губы, почесал затылок — явный невербальный сигнал к моральному неудобству. — Нет, это была учительница, — наконец-то сказал он, — просто я… в приюте вырос, когда родителей не стало. Его слова надавили в Лань Ванцзи на болезненные точки, и он отвернул лицо, пряча стыд в глазах и в который раз убеждая себя, что он совершенно не умеет ни быть тактичным, ни вести беседу. А то, что он всего не знал, он этим себя не оправдывал, он привык делать себя виноватым и крайним. Точнее общество, с которым он не мог поладить, ввело его в такое заблуждение и привело к подобным мыслям. — Подумаешь, великое дело, — вдруг развел руками Вэй Усянь, явно реагируя на поведение Лань Ванцзи, — ну стал приют для меня домом, что тут такого? Многие из тех, кто называет себя семьей, даже детей толком любить не умеют, а мне повезло, меня любили и родители, и в приюте. Не огорчайте себя мыслью, что проявили «бестактность», я же вам об этом не сообщил. Лань Ванцзи обернулся на него. Он и подумать не мог, что Вэй Усянь догадается о том, что его тревожило, а Вэй Усянь мало того, что догадался, так еще и так ловко, а главное естественно все расставил по местам, не допуская этого тревожащего неловкого молчания, что Лань Ванцзи, можно сказать, был по-своему впечатлен. Обычно люди очень любили принимать на себя сторону страдающего или жертвы, отчего же Вэй Усянь вдруг выпал из системы и совсем это не использует, даже больше — обставляет всё в более светлых, совсем не депрессивных тонах. — Подождите немного, — обратив внимание на мерцающую вблизи вывеску, вдруг затормозил Вэй Усянь. — Сейчас приду. И побежал, зайдя под наполовину опущенный заслон, но быстро вернулся, держа в руках небольшой бумажный пакет бежевого цвета с, кажется, чем-то округлым внутри. — Вот, держите, — улыбнулся он, давая это Лань Ванцзи. Тот в непонимании уставился на него, но пакет взял и тут же его взгляд стал больше. — Я заметил, что вы без перчаток, на улице дубарень, так что горячие каштаны в качестве обогрева самое то. Я уточнил, они хорошо пропеченные, так что придя домой их еще и съесть можно будет, а пока пусть греют. Ну здорово ведь, два в одном. И снова заулыбался своей дивной чарующей улыбкой. На улице и правда было холодно, изо рта шел густой пар, когда они говорили, и Вэй Усянь явно был мерзляком, и не только потому что был так многослойно запакован своей одеждой. Он даже руки в варежках поднял к лицу и грел их теплом своего дыхания, до такой степени он, похоже, был теплолюбивым человеком. Лань Ванцзи же, который за один вечер получил компанию, тепло и заботу от практически незнакомца пребывал в состоянии скрытого изумления и… потерянности, что ли. Он вообще не следил за временем, чего в обществе с другим человеком еще никогда не было, он совсем не говорил, но при этом продолжали говорить с ним. И Вэй Усянь, заметив, что Лань Ванцзи без перчаток, проявил к нему даже не столько заботу, сколько волнение и принес горячие каштаны, чтобы Лань Ванцзи мог погреть руки. Это было… мягко говоря неожиданно от человека, который не знает тебя и которого не знаешь ты сам. — А вы и вправду… — протянул Лань Ванцзи, чувствуя, как тепло каштанов жжет ему ладони и в то же время что-то другое — сердце. — Очень добрый. — Добрый? — дернул бровью Вэй Усянь. — Еще скажите, что это достижение, обратить внимание на человека, который вывалился в мороз без перчаток. Я же не предложил вам свои… хотя, предложил бы, наверное, но всё мне кажется, что вы бы не взяли. — Почему? — Потому что я их уже носил, — улыбнулся Вэй Усянь, — а купить новые, ну… я и в этих-то хожу уже второй год, берегу их как могу. До того, как попасть в кофейню, я маялся то тут, то там, чтобы оплатить квартиру и как-то пропитаться. Квартира у меня маленькая, но своя, личная. Есть велосипед, хороший рюкзак, теплая одежда и обувь. На Новый Год я смог купить хорошую вырезку и потушить её в острых приправах, а на Рождество хочу большой бисквитный шоколадный торт, вот такой, — и он радостно разомкнул руки, показывая размер. — Просто я к тому, что кому-то кажущиеся маленькие и обыкновенные радости на самом деле обладают куда большим теплом и значением. Просто в мире всё решают деньги, их трудно заработать, они легко уходят, поэтому держа жизнь в таком темпе понимаешь, как на самом деле важно иметь хорошую одежду или вкусный ужин. А ведь кто-то даже не замечает, что ест хорошее мясо каждый день, пьет вкусный чай, лакомится десертом. Мало кто замечает, как хороша их обувь и что её можно носить не один сезон. Но они каждый сезон покупают новую, выбрасывая ненужное. А почему это оно ненужное, оно еще может служить и даже хочет служить. Вот поэтому вы и удивились, что я подумал о том, что ваши руки замерзли, в то время как мои в тепле. Не важно, в тепле они или нет, я, лишь взглянув на ваши руки, сам уже не смогу согреть свои. Им тоже будет холодно, понимаете? Так что берите каштаны, а потом их съедите с братом. Но, если такое не по вашему вкусу, мало ли, то лучше сохраните их и при возможности принесите мне, я съем, люблю их очень, особенно свежие, но печеные тоже ничего, похожие на пропаренный арахис. Э? Вы что… плачете? Лань Ванцзи удивленно моргнул. Да, так и есть: с его левого глаза стекла тонкая влажная дорожка и на холоде он особо остро ощутил, что слезы теплые, потому что именно тепло схватывалось быстрее, чем холод. — Я вовсе не пытался вызвать к себе жалость, — замахал руками Вэй Усянь, растерявшись не на шутку. — Но, наверное, это очень сопливо прозвучало, да? Хотя, знаете, по вам и не скажешь, что вы… Лань Ванцзи ожидал уже знакомую ему фразу об отсутствии сопереживания, сочувственности и чувствительности, или что он, исходя из фразы, отреагировал бы именно так, однако услышал совершенно другое. — …отреагировали бы как-то иначе. До этого момента Лань Ванцзи думал о том, почему же он заплакал. Не столько слова Вэй Усяня сами по себе вызвали эти слезы, а больше то, что скрывалось за ними. Ценность вещей, которые почему-то назвали простыми и обыденными. Маленький, тихий и скромный уют, вещи для которого добываются с большим трудом, а от того и берегутся сильнее. Хорошая еда, о вкусе и жаре которой не забываешь даже тогда, когда получаешь её каждый день. И сопереживание другому, о котором не забываешь даже тогда, когда сам всецело окружён уютом и покоем. Перчатки на руках, которые совсем не греют, когда видишь обнаженные руки человека на морозе… Наверное, от понимания этого и правда веяло каким-то особым сердечным теплом, раз уж тот, кого однажды в шутку назвали «бессердечным Каем» заплакал, что из уголков век вышла несуществующая льдинка, растаяв от жара его слез. Но вот Вэй Усянь сказал, что Лань Ванцзи не отреагировал бы иначе на его слова, и Лань Ванцзи изумился еще больше. Он никогда… никогда не слышал подобного в свою сторону от других людей, даже брат всегда осторожно и сдержанно подходил к выбору слов о нем, и тем не менее… еще никто, глядя на это безразличное, никогда не улыбающееся лицо не говорил, что этот человек, этот молчаливый, кажущийся безучастным человек не мог не отреагировать слезами на слова другого человека о том, какой на самом деле вес и важность имеют вещи, которые называют «обыденными». — Вы сказали, что я хороший человек, — сильный порыв Вэй Усяня стереть этот влажный след на щеке Лань Ванцзи был сдержан порывом совсем иным, хотя ему очень хотелось это сделать. Он, явно нервничая, приблизился к Лань Ванцзи и вдруг обнял его, сжав свои руки за его спиной. Горячие каштаны, что стали между их телами источали жар, словно это было сердце, к которому две одинокие души прижались, чтобы согреться. — Но, как по мне, вы сами просто очень добрый. Глядя на вас я понимаю, что ощущаю вас как безмерно доброго и в чем-то даже наивного человека, от которого разит уютом и теплом, но который очень… одинок, и, похоже, это доставляет ему сильное отчаяние. Лань Ванцзи оцепенел. Уже очень давно не то что кто-то не обнимал его, а он сам избегал возможного близкого контакта с другим человеком, даже простого рукопожатия избегал, никогда не любя это приветствие руками. А тут… его так сильно застали врасплох, что он скорее поймался, нежели принял объятия. А Вэй Усянь, отпустив его, посмотрел ему в глаза, но затем отвел их. На его губах заиграла стеснительная улыбка. — Я… — он явно хотел извиниться за этот свой неудержимый порыв (он просто очень любил обниматься), как вдруг быстро-быстро заморгал и громко чихнул, закрыв лицо варежками. К слову, сделал он это раза три, и очень быстро, как промёрзший зверек, что и без того его алое лицо раскраснелось еще больше. — Вот же… — чувствуя, что текут сопли, Вэй Усянь снял варежки, дернув первую зубами, когда вдруг заметил, что ему протягивают пачку сухих салфеток. — О, спасибо большое. Отвернувшись и присев, он высморкался, всё еще учащенно моргая из-за ощущаемого зуда, и бросив использованные салфетки в близ стоящую урну снова выпрямился. — Не люблю холод, — неловко заулыбался он, — даже шапка с шарфиком не спасают, я продрог до мозга костей. Хех, еще пару таких чихов и совсем вас спугну. — Нет, — наконец-то обретя (вернув) способность говорить, сказал Лань Ванцзи, — это не так, я… — Да что ж вы так всё близко к сердцу принимаете? — шмыгнув носом, простодушно посмотрел на него Вэй Усянь. — Я же так… язык без костей, вот и удержу не знает. А каштанчики вы, пожалуйста, если не съедите, принесите мне, хорошо? Или позвоните и скажите куда подойти, чтобы их забрать. — Почему вы себе не купили? — недоумевал Лань Ванцзи. — Раз так любите… Вэй Усянь снова поджал губы, и между ними возникла уже знакомая Лань Ванцзи неловкость. Он понял — деньги. Всё из-за них. — А так я же номера вашего не знаю, — вдруг спохватился Вэй Усянь и достал из кармана свой мобильный телефон. — Продиктуете? Или лучше я вам свой запишу в ваш телефон? Вот тут-то Лань Ванцзи и заметил, что этот парень, поставив себе цель, явно привык идти к ней напролом. Он даже засомневался, а правильный ли вывод сделал об этих каштанах, пока голос уже называл цифры своего мобильного, что поставило внутреннее состояние Лань Ванцзи в какое-то странное, но уж явно не пассивное положение. — Как подписать? — спросил Вэй Усянь. — Ну, я же даже имени вашего не знаю… Лань Ванцзи удивленно моргнул. Он что… до сих пор не назвал свое имя? И кем себя после этого считать? Вэй Усянь так много говорил с ним, а он не догадался представиться? Похоже те люди были правы, у него совсем нет шансов, чтобы нормальным человеком стать. Однако глядя на Вэй Усяня, он совсем не видел на его лице ни удивления, ни раздражения. Только ожидание, тихое и немножко нетерпеливое, но не со стороны спешки, а больше со стороны чего-то, что можно было бы назвать азартом, волнением. — Лань Ванцзи, — ответил он, и Вэй Усянь опустил глаза к экрану. — Можно Лань Чжань. — А это какими иероглифами пишется? — Лань как «синий» и Чжань как «прозрачный». — Подождите, а не в описании ли цвета «небесно-голубой» иероглифы и пишутся, и читаются как «чжань»? — поднял на него глаза Вэй Усянь. — Ах, просто в школе хуже всего мне давалась каллиграфия, из-за чего меня заставляли постоянно что-то писать, чтобы это исправить, вот я и вспомнил, как писал о значениях цветов. Сердился жутко, но что поделать. Зато, как я вижу, пригодилось, хоть и не совсем в том направлении. Подписав Лань Ванцзи, Вэй Усянь дал ему свой номер, и пальцы как-то сами собой написали «без сожалений», что читалось, как и имя Вэй Ина — Усянь. «И правда подходит, — подумал Лань Ванцзи, мельком стрельнув на него глазами, — очень подходит…» — Подпишите как Вэй Ин, — вдруг попросил Вэй Усянь. — Меня так в приюте называли. — Почему? — Потому что я напугал их тем, что мои родители стали призраками и присматривают за мной, — широко улыбнулся Вэй Усянь, — и с тех пор я стал «призрачным дитём» и это стало неким оберегом, если не визитной карточкой. Здорово, да? Трусишки в какую угодно чушь поверят, если её убедительно преподнести. Он засмеялся и вдруг сощурившись снова чихнул, не заметив, как после его слов в глазах Лань Ванцзи сверкнуло что-то, похожее на какую-то внезапно ожившую боль…

***

Прилагая, казалось, самые глубокие внутренние ресурсы, Лань Хуань как мог старался держать веки поднятыми, а сознание ясным. Он поднялся по лестнице на свой этаж, открыл ключом дверь и понял, что Лань Ванцзи дома нет. Это было странным. Нет, не то что Лань Хуань это понял по тишине и темноте, которая была одинаковой как в присутствие, так и в отсутствие его брата, а то, что тот отсутствовал дома в такое позднее время. Библиотеку сразу вычеркиваем, она закрывалась в семь. Университет тоже вычеркиваем, так как гардероб там работал максимум до восьми, а вместе с ним закрывались и главные двери. К тому же на улице был мороз, так где же Лань Чжань мог быть? В принципе порой его накрывало настроение пойти почитать где-то помимо дома, но как-то с трудом верилось, что он потащился бы куда-то в такой мороз ради того, чтобы почитать книгу. И тут Лань Хуань мысленно хлопнул себя по лбу. Он же сам отправил брата забрать деньги из кофейни. Однако подождите, тогда еще не было так поздно. Так куда же он делся? Редко напоминая себе, что Ванцзи уже вполне себе взрослый лоб, Лань Сичэнь решил тем и ограничиться, после чего мертвым грузом свалился на свою кровать, успев снять носки и раздеться до нижнего белья, чтобы с удовольствием закутаться в свое тепленькое мягонькое одеялко в цветочки. Казалось, проспал он довольно долго, однако по какой-то причине проснувшись Лань Сичэнь посмотрел на часы и увидел, что почти пол двенадцатого ночи. Сетуя на свою несправедливую судьбу, он поднялся с кровати, надел штаны и решил выйти хотя бы попить, прежде чем начать умолять Морфея отфутболить его в крепкие-крепкие… сны. Выйдя, Лань Сичэнь ощутил, как его экстрасенсорные способности вошли в чат, и повернувшись в другую сторону он пошел к двери Лань Ванцзи. Несмотря на то, что та была чуть-чуть приоткрыта, из неё практически не сочился свет, так как стол Лань Ванцзи был у самого окна и на нем была лишь одна маленькая настольная лампа, что и горела сейчас. Лань Сичэнь, заглянув в щель, уже думал войти, как вдруг его взгляд замер, а лицо слегка изменилось. Лань Ванцзи… сидел за своим столом, подперев подбородок ладонью, держа пальцами другой руки какое-то фото и, редко мигая, рассматривал его, судя по всему, уже довольно долго. Увидев эту сцену, Лань Сичэнь слегка поджал губы и задумчиво отвел взгляд. У Лань Ванцзи были свои причины взять академ, и если для многих это армия или возможность отсутствия оплаты обучения, то причины Ванцзи были… очень личного характера. В их семье эта тема вообще не поднималась, да и тогда, когда всё стало известно, об этом никто ничего не обсуждал. Лань Ванцзи… очень сильно обжегся на любовном пути, который, несмотря на его характер, у него все же был. Во всяком случае так он думал, и думали многие. Кроме тех, кто знал правду. В университете Лань Ванцзи начал встречаться с одной девушкой, которая, несмотря на его отстраненность и холодность, проявляла к нему сильную симпатию. Лань Ванцзи поначалу был растерян, но из-за тогда еще невинной наивности всё же проникся признаниями девушки и решил попробовать. Девушка была и правда хороша, она всегда находила о чем поговорить, её не тяготила немногословность Лань Ванцзи и… она была такой красивой, просто невероятная красавица с милыми чертами лица и скромным ненавязчивым нравом. Их отношения длились что-то около полугода, и вот однажды случилось то, что должно случаться между парой. А потом… На этой части своих воспоминаний Лань Сичэнь отошел от комнаты Лань Ванцзи и тихо пошел на кухню, чувствуя, что ему и правда нужно сделать глоток спасительной влаги. А потом оказалось, что она… просто поспорила на этого человека, и спор этот звучал примерно так: удастся ли ей переспать с человеком, который, грубо говоря, спит только с учебниками, при этом являясь обладателем холодной и довольно притягательной красоты. Все понимали, что отстраненный и неприкасаемый Лань Ванцзи не имеет отношений, и вообще, кажется, не имел, а потому сперва в шутку, а потом на полном серьезе поспорили, возможно ли соблазнить этого молчаливого красавца и… каково это будет, каким он окажется в постели? К неудаче самой девушки, Лань Ванцзи, приглашенный к ней домой… не смог «порадовать» её, от слова совсем. У него по какой-то причине не получилось, и он даже просил у неё за это прощение и немного подождать, дать ему время. Но девушке уже до того наскучила его унылая и скучная компания, которую даже его внешностью было не пересилить, что, использовав то, что всю ночь он был у неё дома, она быстро распустила слухи, что ей таки удалось с Лань Ванцзи переспать, не уточняя подробности своей маленькой лжи, хотя всем было очень интересно, что там у холодного принца в штанах и как долго он может это использовать. Когда Лань Ванцзи понял, что с ним было совершено, он не сказал ни слова своим обидчикам, и только Лань Сичэнь знал какую сильную рану нанесло это откровенное издевательство над доверием и чувствами его брата. Из-за того случая Лань Ванцзи еще больше отстранился от людей, еще сильнее стало его и без того раздутое опасение перед ними. Замолчав еще сильнее, Лань Ванцзи впал в очень серьезную депрессию, его глаза окончательно утратили свой прежде живой блеск, и очень долго он из этого состояния не мог выйти. На той фотографии, которую он почему-то до сих пор хранил, был запечатлен он и та девушка. Он, как всегда, был красив в своей холодности, а она улыбалась, выделяясь своим очарованием. Да уж, кто бы мог подумать, что она такая великолепная актриса… хотя, быть может, всё дело было в Лань Ванцзи. Несмотря на его замкнутость, у него была слабость, на первых этапах жизни сопутствующая всем интровертам — наивность. Он полагал, что, если он сам честен, то честны будут и с ним. Наивный… Однако учитывая, какой он, то слишком болезненную и постыдную цену он заплатил за это тихое и робкое качество, которое становится горем в мире, прошитым одной сплошной ложью… Лань Сичэнь с немигающим задумчивым взглядом сделал еще один глоток, как вдруг за его спиной раздались тихие шаги. — Брат, — поприветствовал его Лань Ванцзи, и Лань Сичэнь улыбнулся. — Почему не спишь? Сказав это, Лань Ванцзи, что до этого сжимал что-то в ладони, достал мусорное ведро и скинул это туда. Лань Сичэнь, мельком проследив его быстрое движение, увидел, что это были клочки, между которыми скользнуло что-то похожее на разорванное изображение. Губы Лань Хуаня невольно приоткрылись, взгляд неожиданно потеплел. — А где ты был? — миролюбиво спросил Лань Сичэнь с легким огоньком в глазах. — Не поверю, что в какой-то кофейне книжку читал. — Книжку не читал, — ответил Лань Ванцзи, — а вот в кофейне был. Вот твои деньги. — Оставь себе, — улыбнулся Лань Сичэнь, — ты мне сегодня так помог, мой дорогой брат. Так почему так поздно вернулся домой? Я пришел, а тебя нет. И мне стало так грустно. — И поэтому от твоего сопения вздымалось одеяло? — дернул бровью Лань Ванцзи, на что Лань Хуань наигранно надул губы. — Но я сопел с грустью, — оправдывался он, отведя взгляд. — Так, не увиливай, отвечай на вопрос. — Гулял я. — С кем? — Как обычно. — То есть, сам с собой? — спросил Лань Сичэнь и вдруг стрельнул взглядом на стол. — А это что? Каштаны? Откуда они у нас, мы такое не едим. Ого, еще теплые. Признавайся, кто тебе их купил? Ты скорее застрелишься, чем сам такое купишь, после того как в детстве один каштан посмел свалиться тебе на спину и испортить рубашку, проехавшись по ней колючками. Сказав это, Лань Хуань поглубже засунул свой любопытный нос в пакет и вдруг сделал еще один вердикт. — Неочищенные, — задумчиво протянул он, мысленно взяв лупу Шерлока Холмса. — Значит тот, кто их тебе дал… хорошо рассматривал тебя, раз увидел, что ты даже в мороз не надеваешь перчатки. Я прав? Лань Ванцзи предпочел промолчать. Он сел на стул, наблюдая, как Лань Сичэнь очищает каштаны, доставая сердцевину, и с удовольствием откусывает от одного. Лань Ванцзи же, взяв свою долю, понаблюдал немного за каштаном, после чего медленно надкусил. Да, не сравнить со свежими, и уж тем более с обжаренными или засахаренными. А вот Лань Хуаню, похоже, очень нравилось, и он с удовольствием наполнял желудок за чужой счет… Через пару дней Лань Ванцзи поднимался по знакомой лестнице, держа в руках, на которых, как всегда, не было перчаток, довольно симпатичный праздничный мешочек, в который заворачивали свою снедь кондитерские лавки. То, что дело было не в каштанах, немножко осознавалось Лань Ванцзи. Нет, он просто верил в это, ему хотелось в это верить. Когда-то он верил одной девушке, потому что считал, что, пребывая в отношениях, это правильно, верить своему партнеру, не допуская любой не веры. Сейчас же, когда человеком, из-за которого снова поднялся этот вопрос, был Вэй Усянь, Лань Ванцзи, который не получал от него лжи, интуитивно поверил в то, что и было правдой — каштаны были только предлогом, и проблема была совсем не в деньгах. Это хитрый Вэй Усянь, смекнув, что, пусть это и унизительно немного, но тему с трудностями в финансах можно использовать, чтобы, мало того, чтобы получить номер Лань Ванцзи, так еще и подтолкнуть его навестить кофейню снова, и это показалось Вэй Усяню причиной достаточно весомой, чтобы привести этот скромный план в жизнь. Он на самом деле заинтересовался этим хорошеньким, но таящим в себе много грусти человеком, и, честно говоря, не ожидал, что в один из дней, к слову, не самых загруженных, дверь, на которую он наконец-то повесил колокольчик, откроется, и удивленные глаза Вэй Усяня встретят того, кого он хотел, но никак не ожидал увидеть, опасаясь, не испортил ли он тогда всё своей болтовней, и особенно той глупой просьбой, что, дескать, не съедите каштаны сами, так принесите их мне. — Это вам, — действительно принеся, как думал Вэй Усянь, те самые каштаны, Лань Ванцзи поздоровался и поставил мешочек на стойку. Вэй Усянь, на лице которого отразилась настоящая неподдельная радость от его присутствия широко улыбнулся, и глаза его, сощурившись, словно бы тоже улыбались. Нет — они улыбались, и Лань Ванцзи вынужден был признать, что, пожалуй, никто и никогда не улыбался ему так, как этот человек. Лань Ванцзи был так этому удивлен, что всё искал доказательства тому, что ошибается, так трудно ему было поверить, что кто-то, видя его холодное лицо, может так тепло и искренне улыбаться, словно и правда счастлив, что видит этого человека. Учитывая произошедшие с ним события, Лань Ванцзи и правда было трудно поверить в такую, казалось бы, самую человеческую, но ставшую редким подарком вещь. Его любовь уже была осквернена, и он был… ранен. Давно ранен, но время рану не залечило. Вэй Ин же… казался чем-то совершенно немыслимым в его мире, ведь Вэй Ин был… сияющим, он излучал так много света и тепла, чем невольно проникаешься, словно свой собственный, спрятанный глубоко внутри свет откликается на своего собрата. — Это… — заглянув в мешочек, Вэй Усянь слегка удивился. — Совсем не то, что я вам давал. — Это уже очищенные засахаренные каштаны, — объяснил Лань Ванцзи. — Вам… не нравится? — Нравится, — быстро ответил Вэй Усянь, — просто… я говорил, что если не съедите, тогда… — Брат их съел, — отведя глаза, уточнил Лань Ванцзи, — и отказался делиться. Но мне тоже хотелось их съесть, и когда ничего не осталось, я вспомнил, что вы тоже такое хотели, вот и… решил купить, чтобы покушать. Где-то в трудовом рабстве один Лань Сичэнь громко икнул от едва ли не первой серьезной лжи своего брата, и, икнув еще раз, сжался в кресле, чтобы не подпрыгивать. — Со мной? — еще сильнее удивился Вэй Усянь, из-за чего его глаза сделались больше. — Дома брат, так что было бы опасно их туда нести. — И вы пришли ко мне? — заулыбался Вэй Усянь. — О, чудесно, чудесно. Сейчас сделаю нам чай и быстро займусь уборкой. — Всё нормально, я могу подождать. — О нет, — обернувшись на него, вдруг сказал Вэй Усянь, и лицо его стало каким-то печально-серьезным. Лань Ванцзи не понял этого выражения, пока Вэй Усянь не продолжил: — Хорошие люди думают, что в ожидании нет ничего дурного. И правда нет, однако не в тех случаях, когда кто-то пользуется их добротой и заставляет ждать. От этого становится очень… грустно, и часто об этом некому сказать, так что… Словно почувствовав, что переходит какую-то границу, Вэй Усянь остановился и, сдержанно улыбнувшись, взял в руки швабру, переместив её от одной руки к другой так ловко, словно это был его партнер по танцу. Лань Ванцзи невольно почудилось, как эти руки придерживают чью-то талию и должно это было ощущаться довольно… чувственно. Подобные мысли смутили его, и мочки ушей мужчины невольно заалели. — Так что я всё же поспешу, чтобы не задерживать нас в этом уютном безлюдном месте, где нам никто не сможет помешать, — закончил он, слегка подмигнув. Лань Ванцзи и сам невольно моргнул, словно что-то бесплотное врезалось в него и обдало неожиданным теплом. …Позже, когда табличка на двери, а самое главное повернутая задвижка следили за тем, чтобы действительно «никто не мог им помешать», Вэй Усянь болтая с Лань Ванцзи, поедал сладкие-пресладкие каштаны, которые при укусе немного крошились, и рассказывал Лань Ванцзи, как впервые запекая их не знал, что их нужно надрезать, иначе они начнут взрываться. — Было просто ужасно, когда духовка превратилась в поле боевых действий, — сокрушался Вэй Усянь, — ведь даже выключив огонь процесс всё равно не остановишь, так как температура будет падать медленно и долго, а саму духовку не откроешь, иначе снаряд прилетит прямо между глаз, если не в сами зубы. Ужасный, ужасный первый опыт с каштанами. Но, — он гордо вздернул подбородок, словно ему вот-вот должны были вручить медаль, — теперь-то я всё о них знаю, вот прямо всё. Спросите меня что угодно, я отвечу. — Боюсь, это бессмысленно, — сказал Лань Ванцзи, — я ведь о них ничего не знаю и не пойму, правильный будет ответ или нет. — А мы погуглим, — достав телефон, улыбнулся Вэй Усянь. — Вот, возьмите и задайте любой вопрос, а правильность ответа мы оба проверим. Итак, я готов, начинайте. Лань Ванцзи невольно поджал губы. С ним такое было впервые, чтобы, участвуя в чем-то схожим с обучением, все мысли напрочь вылетели из головы, и что хуже — в самый нужный момент. Вот что человек, который, мягко говоря, с прохладой относится к каштанам, может о них спросить? — Тогда… — кое-как сложив свои мысли в прежнем порядке, Лань Ванцзи спросил: — Как правильно выбрать съедобные каштаны? Не сводя взгляда с Лань Ванцзи, Вэй Усянь, чья улыбка стала победоносной, слегка прищурился, как человек, который что-то разоблачил. Просто это так выглядело, хотя и несло в себе другую причину. — Кхм, — прокашлявшись, Вэй Усянь прочистил горло и с видом знатока сказал: — Самый правильный выбор нужно сделать в пользу тех, у кого высокая волосатая попка и ни одной трещинки. Взгляд Лань Ванцзи стал больше, а спустя пару секунд, когда и до Вэй Усяня дошло, как это прозвучало, его глаза на пару с Лань Чжанем увеличились в размере. — Ни одной трещинки где? — невольно вырвалось у Лань Чжаня, который и сам не понял, как столь неприличные слова покинули его прежде самый приличный рот. — В каштане, — так как они, не мигая, смотрели друг на друга, слегка механично ответил Вэй Усянь. — И попка… тоже должна быть каштанья. Я… о каштанах, да. Мы же о них говорим… вроде. Под рождество все едят каштаны. Если нужно сделать бульон, нужно избавиться от мохнатой скорлупы и кожицы. А еще листья желтеют по осени и цыплят считают там же… Он начал нести полный бред, который отдельными фразами еще обладал смыслом, но будучи вместе как-то терял в значении. Лань Ванцзи, которого эта неловкая ситуация смутила не меньше, посмотрел в телефон, и дабы хоть как-то отвлечь Вэй Усяня от пересчета собственных знаний от очистки яиц до правильного выбора швабры, которые он, сгорая со стыда, перечислял и никак не мог остановиться, словно прятался за этим, задал вопрос. — Как выглядят несъедобные каштаны? Дзинь! Вы получили новый вопрос. Желаете принять его? — Конский каштан, — быстро ответил Вэй Усянь. — Отличается более плотной кожурой и твердыми колючками. Некоторые виды даже ядовиты. При падении может ранить. — Так вот как зовут моего давнего врага, — задумчиво пробормотал Лань Ванцзи, на что Вэй Усянь вопросительно склонил голову. Лань Ванцзи, поняв, что сказал это вслух, стрельнул слегка испуганным взглядом на смотрящего на него Вэй Усяня и вдруг телефон выскользнул у него из рук. Падая, телефон практически сполз по ноге Лань Ванцзи, и скользнув по носку ботинка приземлился на пол. Лань Ванцзи тут же бросился поднимать его и даже обрадовался этой возможности спрятать свои глаза. — Так что за давний враг? — навалившись на высокий барный стул, Вэй Усянь переклонился через него, взирая своими большими глазами на поднявшего на него взгляд Лань Ванцзи. Попка, в этот раз речь о ягодицах Вэй Усяня, высоко задралась, а ноги парня скрестились. И что самое главное, никакого сигнала тревоги о том, что при такой шаткой позиции могло случиться. И случилось. Глаза Вэй Усяня стали больше, когда он понял, что падает вперед. Вперед туда, где сидит Лань Ванцзи! Лань Ванцзи же, видя медленное падение этой «пизанской» башни мысленно уже вытянул руки, чтобы движение стула остановить… но в реальности он просто замер, четко осознавая и еще более внимательней наблюдая, как много-много счастья сваливается к нему в руки. То есть, как Вэй Усянь падает прямо на него. Падение не было болезненным, ведь когда между ними оставались сантиметры, Лань Ванцзи разжал руки и поймал в них Вэй Усяня, чувствуя, как тот схватился за его плечи и замер, словно оцепенев. — Вот примерно так он и упал на меня, тот каштан, — тихо сказал Лань Ванцзи. — Рубашку мне порвал и… напугал. Вэй Усянь пугливо отстранился от него, и повернув лицо, забыв, как они близко, мазнул кончиком носа по носу Лань Ванцзи, губами успев ощутить жар, исходящий от его губ. Это настолько его взволновало, что он густо покраснел и дыхание его сбилось. Лань Ванцзи, взгляд которого был сосредоточен на глазах Вэй Усяня даже не моргал, чувствуя на своих губах его сбившееся дыхание. Теплое, пахнущее сахаром и фруктовым чаем. Они смотрели друг на друга, не шевелясь, и время между ними замерло. Отмерло же оно тогда, когда Вэй Усянь, чьи щеки пылали, не сводя взгляда с Лань Ванцзи спросил: — Ты любишь пельмени? — перейдя на «ты», спросил он. — Зимой принято есть пельмени, я умею их готовить. Лань Ванцзи молчал, в груди его теснило странное насыщенное чувство. — Я к тому, что… Рождество ведь на носу. Хочешь, поедим вместе пельменей, я сам их приготовлю. И брата своего зови, вместе посидим. Если, конечно, не против. Это было приглашение. Если уж Вэй Усянь уточнил, что сам их приготовит, значит поесть их Лань Ванцзи мог только у него дома. Это… было приглашение, но чрезмерно переволноваться из-за услышанного Лань Ванцзи не успел бы, ведь Вэй Усянь упомянул его брата, а если он это сделал, значит… «тех самых» мыслей не таил в своей просьбе. Странно, но подумав об «этом», глядя на Вэй Усяня, Лань Ванцзи нисколько не ощутил отторжения. А вот то, что ощутил, было дрожью прижимающего его тела и всё тот же запах сахара, что, кажется, щекотал совсем не легкие, а то, что билось рядом с ними…

***

Лань Ванцзи приснился сон. Он был странным, но несмотря на содержание, безумно правдоподобным, словно это не просто могло произойти, а уже происходило, лелея себя в колыбели сознания в ожидании момента, когда всецело станет явью. Это была кухня. Странная, маленькая кухня, но такая уютная, такая теплая, принадлежащая дому, в который жаждешь возвращаться, а лучше вообще из него не выходить. Лань Ванцзи зашел на кухню, потому что его манил тусклый свет и… пение, тихое грудное пение, такое спокойное, что усыпляло, или, если точнее, которому просто не воспротивишься и погрузишься под него в сон, словно оно выстелет тебе шелковый путь в самые прекрасные сновидения. Тем, кто находился на кухне и пел, был Вэй Усянь, на котором, поверх одежды, был надет красивый передник цвета шоколада и песка. Он мурлыкал себе под нос какую-то мелодию, будучи увлеченным тем, что делал, а делал он… сладости, как поначалу показалось Лань Чжаню, это были те самые снежные колобки. Вот только стол Вэй Усяня был запачкан сахарной пудрой и какао, и этим же был запачкан его передник и немного лицо. Лань Ванцзи, сердце которому сильно взволновала эта картина покоя и тепла, а еще радости, тихого счастья, пошел за захватившими его чувствами, а именно к Вэй Усяню, обняв его из-за спины. Просто обняв, мягко, нежно, трепетно, прислонившись щекой к обнаженной коже ниже шеи мужчины. — Можно я буду ласково к тебе обращаться? — спросил он, имея в виду, что хочет именно здесь, наедине, обращаться к Вэй Ину так, как больше никто не обратится. — Можно? — Так ты хочешь по-особому меня позвать? — улыбнулся Вэй Усянь, и как всегда Лань Ванцзи почувствовал в его дыхании сахар, что мгновенно усладил прежде тревожную душу. — Да. — Тогда, может лучше позовешь меня замуж? — издав тихий смешок, предложил Вэй Усянь, и, держа в руках скатанный шарик, повернулся лицом к Лань Ванцзи. — Ну, как тебе идея? Позовешь меня замуж? Лань Ванцзи застыл на нем взглядом. «Тебя? — подумал он и сердце мгновенно превратилось в раскаленные угли. — Если тебя, если это ты, то…» — Да, — казалось, не думая и одновременно, что думал над этим не один десяток лет, ответил Лань Ванцзи. — Ты выйдешь за меня, чтобы мы жили вместе, чтобы были вместе всегда и каждый день, пили и ели на этой кухне, спали в одной постели… любили друг друга всегда. На лице Вэй Усяня, словно рассвет, появилась теплая нежная улыбка. Лань Ванцзи смотрел на этого человека и понимал, что если не с ним, то с кем, и если это не Вэй Усянь, тогда кому… кому еще верить? Но почему, откуда эти чувства? Лань Ванцзи казалось, что он уже давно его знает, чувствует такое странное родство, которое не облечь в слова, не объяснить. Но оно существует, оно дышит внутри этого человека, оно… Лань Ванцзи вдруг вспомнил, как заплакал, когда Вэй Усянь просто говорил с ним. Лань Ванцзи не плакал даже тогда, когда его жестоко обманула и использовала та девушка. Не это ли значит то, что всего ничего зная Вэй Усяня он почти сразу раскрылся ему чем-то настолько чувственным, что робко, но с надеждой потянулось к этому человеку, этому… двигающемуся потоку света, нежно увлекающему за собой. — Да, — улыбнулся Вэй Усянь, и цвет его глаз, смягченный тусклым светом и одновременно ставший невыразимо глубоким, коснулся чего-то внутри Лань Чжаня, словно… трепетно поцеловав. — Я выйду за тебя и у нас будет семья, пусть даже только ты и я. Мы каждый вечер будем пить на кухне чай и каждую ночь ложиться в одну постель, и… всегда будем вместе. Будильник Вэй Усяня издал дотошную трель, которая вырвала бы даже из цепких лап самого отчаянного Морфея. Помятое после сна личико недовольно сморщилось, пальцы лишь с третьей попытки нащупали злостного захватчика сновидений. Вэй Усянь, силой воли скинув с себя теплое одеяло и почти сразу вздрогнув из-за вскрытия своего теплого сугроба, поднялся и потянулся. На нем была красная пижама с расцветкой снеговиков и ёлочек, волосы в сущем беспорядке, осоловелые глазки нисколько не желают переключаться на этот местами дивный, но кажущийся бесконечным день сурка. Встать, умыться, заставить себя съесть хотя бы хлеб с маслом, насыпать чай, выковырять ложкой из сахарницы склеенные на дне остатки сахара, что теперь больше похожи на какое-то окаменелое ископаемое. Сидя на своей небольшой кухне, лениво и в одиночестве жуя хлеб, Вэй Усянь, понемногу приходя в себя и вспоминая события реальной жизни всё больше алел, чувствуя взволнованную пульсацию своего сердца… Лань Ванцзи и Вэй Усянь не то что начали встречаться… если только не смотреть на это буквально, что они договаривались, встречались и гуляли. Даже два раза ходили в кино. Кто бы мог подумать, что Вэй Усянь из тех людей, кто тяготит к суровым реалиям исторической романтики и будет сморкаться в салфетки, видя, как герои фильма страдают. Он и правда плакал, оправдываясь тем, что мороз глаза выжег, вот те и слезятся, но Лань Ванцзи, который сидел рядом и подавал ему салфетки понимал, что Вэй Усянь довольно чувствительный человек. На самом деле по нему так и не скажешь, но он очень стеснительный, очень робкий, очень… нежный. Когда он начинал совсем уж без умолку болтать, Лань Ванцзи уже знал, что его друг о чем-то переживает, и краснеет вовсе не из-за мороза. Да, Вэй Усянь краснел и глаза его словно бы сияли. В такие моменты, когда глаза мужчин встречались, лицо Вэй Усяня выражало легкую эмоцию испуга и трепета, и когда Лань Ванцзи видел такое его лицо, видел движение глаз Вэй Усяня, что опускались ниже его собственных глаз… Но Лань Ванцзи не успевал как следует в это вдуматься, так как Вэй Усянь отворачивался и принимался болтать. Порой рассказывая о чем-то очень эмоциональном (или просто эмоционально), он мог жестикулировать руками или даже мотать головой, из-за чего свисающие на нитках шарики его забавной, но бесконечно милой шапки дергались из стороны в сторону, что Лань Ванцзи находил и забавным, и милым. Несмотря на удивительно присущую ему стыдливость, Вэй Усяня нельзя было назвать зажатым, как того же Лань Ванцзи. Да хотя бы из-за других проявлений его характера. Он был веселым, подвижным, положительным, практически всегда позитивно настроенным, любил, чтобы у него была компания, любил общаться и вкладывать в это не только слова, но и мимику, движения, эмоции. Он освобождал свои чувства именно путем подвижности, без разницы какой, и вспоминая его танец, Лань Ванцзи пришел к выводу, что словесные па у этого человека так же креативны, как и движения его тела. А еще Лань Ванцзи тихонько присматривался к внешности Вэй Усяня. Ну а что? Не всё же одни уши навострять. Лань Чжань не поменял своего мнения, Вэй Усянь был очень красивым человеком с самыми, пожалуй, милейшими привычками в верхней одежде. Его цветные шапки, которые он менял, варежки, которые он тоже бы менял, если бы не «небесно-голубой» Чжань. Теперь он, кажется, намеренно носил варежки только этого цвета, словно бы… держал при себе что-то связанное с Лань Ванцзи. Ах да, и его пальто, эта плотная парка, поверхность которой была такой, что в ней спокойно можно было бы спать на снегу. Вэй Усянь постоянно жаловался на холод и порой был похож на капусту, прячась от него за многочисленными слоями. Однажды они зашли перекусить в какой-то ресторан домашнего типа и Лань Ванцзи увидел, что Вэй Усянь, раздевшись, под пальто носит по меньшей мере три слоя: футболку, кофту, а сверху еще более толстую кофту, правда вязанную и без шеи, но все равно теплую. — Храню внутреннее тепло, — потирая руки у раскаленной жаровни, для которой они заказали мяса и овощей, улыбнулся Вэй Усянь. — А то знаешь, чуть отвлечешься, и что-то может похитить его, мороз например. Печально осознавать сколько в людях такого же холода, которое похищает чужое тепло. Однако с другой стороны, разве это не значит, что они либо уже «заледенели», либо еще борются, умирая от «холода». О, не обращай внимания, просто глупости болтаю. — Вряд ли это глупости, — тихо заметил Лань Ванцзи, — они правде ближе. — Разве? Знаешь, всё хочу тебе сказать… хотя нет, забудь. — Что? Вэй Усянь задержал на Лань Ванцзи немного сосредоточенный взгляд. — Всё мне кажется, что ты совсем не «холодный», — сказал Вэй Усянь и добавил: — Нет, не кажется, потому что ты не холодный. А кажется мне то, что эта корка льда — намеренное дело. Скажи, ты с кем-то «обжегся», да? И поэтому твое сердце грустит? Взгляд Лань Ванцзи стал чуть больше, но этого нельзя было заметить в том освещении, которое было вокруг. Вэй Ин… такой проницательный, настолько, что это вызывало слезы. Сколько людей, получив себе в «собеседники» одного из самых, пожалуй, молчаливых людей на свете скажут, что этому самому человеку… сделали больно. Более того: поймут, что отстраненность льда — всего лишь для отвода любых, не только злых и порочных глаз. Вэй Усянь смотрел на Лань Ванцзи и взгляд его источал тоскливую нежность из-за его ментального сопереживания. В такие моменты Лань Чжаню казалось, что какой-то невидимый шар из теплого-претеплого света прижимается к его груди, как тот пакетик с горячими каштанами, которые, дабы спасти его мерзнувшие руки, подарил ему Вэй Усянь. Но взгляды были не только сопереживающими. Порой другие взгляды, что пробивались через окошка зрачков, нельзя было трактовать как… ну, это сложно было объяснить, потому что бывали моменты, когда они пробивались на каких-то паузах, после смеха Вэй Усяня или его улыбки. Мужчины задерживали друг на друге взгляд и в этот момент казалось, что что-то внутри них, сговариваясь, совершало какое-то… соприкосновение, что ли. Под взгляд подтягивалось и выражение лица, что становилось мягче и глубже одновременно. Такая тягучая мягкость жидкого меда, стекающего по коже. Вэй Усянь смотрел на Лань Ванцзи и глаза его переливались тем же отсветом, что и мокрые черные камни на солнце, гладкие и переливающиеся, соблазнительно поблескивающие. В такие моменты Лань Ванцзи мерещилось что-то такое, от чего его сердце буквально трепетало, и что-то бесплотное двигалось волной от низа живота к груди и наоборот. Он задерживал дыхание, губы его приоткрывались… А потом Вэй Усянь просто улыбался ему, и эта улыбка, эта добрая, полная нежности улыбка словно обнимала Лань Ванцзи без рук. Ночами он стал грезить об этой улыбке, о моменте, когда снова увидит её. О том, что Вэй Ин снова улыбнется ему. Ведь самое важное, что Лань Ванцзи совсем не нужно было что-то делать или стараться, чтобы ему улыбнулись, Вэй Усянь делал это сам и лишь по зову своих чувств, кажется, действительно желая улыбаться. Просто так. Просто потому, что это был Лань Ванцзи. Сердце Лань Чжаня трепетало. С момента их первой встречи прошло несколько недель, и Рождество, на которое Вэй Усянь пригласил братьев Лань, всё отчетливей давало о себе знать на висящем в комнате календаре. Когда же этот день наступил и Лань Ванцзи позвонил в дверь Вэй Усяня, тот, открыв ему, заставил мужчину задержать на нем взгляд. — Привет, — как всегда улыбнулся Вэй Усянь, лицо и руки которого были в муке. — А где брат? — Он очень извинялся, — начал Лань Ванцзи, задержав взгляд на небольшой полоске муки на щеке Вэй Усяня, — но ему нужно было остаться в компании людей с работы. Лань Ванцзи умолчал о том, что раньше, из-за одиночества брата, Лань Сичэнь не мог провести вечер с коллегами и вынужденно шел домой, к Лань Чжаню. Там, где он работал, это была уже почти традиция, сократить рабочий день на пару часов и провести те в компании коллег за поеданием жареного мяса и попиванием хорошего пива, потому что, так как это было Рождество, людей все равно нужно было отпустить домой к семьям, но за пару оплачиваемых часов не грех было согнать их всех вместе и поделиться эмоциями в отношении приближающегося праздника. — А, — коротко протянул Вэй Усянь и посторонился, — что ж, тогда добро пожаловать, Лань Чжань. Зайдя внутрь и разувшись, Лань Ванцзи получил хорошенькие тапочки кремового цвета и пошел за Вэй Усянем на кухню. Квартира и правда была маленькая, стиралка стояла в коридоре, спальня Вэй Усяня тоже была небольшой, и заглянув внутрь Лань Ванцзи увидел лишь застеленную кровать и запахнутое окно. — Я скоро закончу, — когда они зашли на кухню, Вэй Усянь взял бутылку масла и чуть вылил себе на руки, а увидев взгляд Лань Ванцзи пояснил: — Чтобы тесто к рукам не липло. Он месил тесто. Тесто для пельменей. Как оказалось, он и правда умеет их готовить, и даже смеялся, что понял, что Лань Ванцзи явно сомневался в этом, но вовсе не поэтому так очевидно закатил готовку перед его приходом, чтобы тот сам всё увидел. — Я мог налепить их раньше, просто не хотел морозить, — говорил Вэй Усянь, разминая на доске крупный шар теста, — пельмени вкуснее всего, когда они сварены сразу же после того, как были налеплены. Это, конечно, не баоцзы, с которых бы тек сок, хотя и с пельменями такое провернуть можно, но… у меня просто нет традиционной пароварки для них. По правде сказать, вообще никакой нет, дорогие они очень. Так что сделаем по старинке: сварим, польем соевым соусом и уплетем за обе щеки. Обещаю, это будет очень вкусно. Он говорил, а сам уже растягивал тесто скалкой, причем так мастерски, что на его тонкую скалку тесно наматывалось до конца, а потом он его снова разворачивал на всю длину. От этого зрелища глаза Лань Ванцзи сверкнули жарким детским любопытством, и он, сидя с другой стороны, что Вэй Усянь, катая тесто, как бы наклонялся именно в его сторону, старался не мешать своим присутствием, внимательно наблюдая за происходящим. — Некоторые просто скатывают тесто в валик и, отрывая от него куски, раскатывают их на небольшие лепешки, после чего накладывают в них начинку, — делая на тонком тесте оттиск кофейной чашкой, продолжал Вэй Усянь, — но это старый варварский способ. Лучше всего раскатать все тесто до тонкого состояния, высотой в несколько миллиметров, немного припорошить мукой поверхность, чуть-чуть, и делать оттиски. Тогда все пельмени будут одинаковыми, а не как когда один толще другого и наоборот. Так, теперь начинка. Наделав кружочков, Вэй Усянь взял один, подтянул к себе миску с фаршем и, зачерпнув немного ложкой, наложил фарш внутрь. Затем, подогнув края, стал заворачивать их так, чтобы сверху остался крохотный завиток. — Можно завернуть и ушками, — улыбнулся он, — но круглыми мне их нравится делать больше. Лань Ванцзи заметил, что Вэй Усянь заворачивал пельмени на подобие вонтонов, но они были меньше, завиток сверху был изящней, и не было ребристых боков, именно глубоких впадин. В целом, получались пузатые аккуратные пельмешки, строгими рядами увеличивающиеся на доске, куда Вэй Усянь складывал готовые. — Я сначала всё долеплю, а потом мы сварим сколько нам нужно, — сказал он, — но, если ты голоден, могу начать варить уже сейчас. — Нет, я подожду, — ответил Лань Ванцзи. — Просто не хочу бросать тесто, чтобы не пересыхало. — Тогда я помогу? — А ты умеешь? — Вот как раз сейчас научился. — Какой ты глазастый, — засмеялся Вэй Усянь. — Но, знаешь, даже если налепишь криво, всё равно съедим. А что? В желудке глаз нет, а переварить их я точно не переварю, так что тесто будет нежнейшим. Лань Ванцзи посмотрел на него и, отведя взгляд, тихонько пробурчал: — Не сомневайся во мне. Вэй Усянь намертво сжал губы, бросив всю свою волю на то, чтобы не засмеяться с этого по-детски очаровательного лица, очаровательного именно из-за какой-то детской обиды, когда бывало дети дулись на что-то и обиженно отворачивали головы. Однако щеки Вэй Усяня всё же надулись один раз, но он сразу же сжал губы крепче, когда упрямый смешок всё же нечаянно вырвался из горла, но налетел на щеки, из-за чего они надулись. Нет, ну правда, это слишком мило. Лань Ванцзи, буквально чувствуя, как Вэй Усяня трясет от раздирающих его положительных эмоций, почему-то засмущался, словно в чем-то себя раскрыл, и, слегка покраснев, взял один кружок и наложил в него начинки, после чего начал аккуратно заворачивать его. Вэй Усянь, видя, что тот делает это сосредоточенно и осторожно, то есть медленно, размягчился лицом и вдруг потянулся к нему. — Бояться не нужно, — накрыв его пальцы своими, Вэй Усянь стал помогать ему заворачивать пельмени, — видишь, много усердия не требуется. Раз-раз — и пельмешек готов. Лань Ванцзи перестал дышать, когда его прохладных пальцев коснулись горячие пальцы Вэй Усяня, и этот неожиданный тактильный контакт заставил его сердце биться чаще. Вэй Усянь же, показав ему, как будет лучше двигаться, снова принялся за свою часть теста, однако нельзя было не заметить, что, убирая пальцы, он явно медлил с этим, и говоря Лань Ванцзи о том, что не нужно быть таким усердным, сам же показывал ему довольно медленно, лишь бы задержать его пальцы в своих. Но ничто не вечно под луной, и пальцы пришлось убрать. Так мужчины стали лепить пельмени вместе, пока Вэй Усянь обменивался с Лань Ванцзи шутками и колкостями в отношении разных вещей. За окном уже было темно, маленькая уютная кухонька была пропитана каким-то особым сияющим теплом, а вода в кастрюле начала понемногу закипать. — По тридцать штук на каждого хватит? — спросил Вэй Усянь, посолив воду. — А то я люблю сытно покушать, хоть и вечер. Лань Ванцзи кивнул. Для него это было явно много, но как его тарелка могла отличаться от тарелки Вэй Усяня? Он ведь пригласил его поужинать, захотел разделить с ним этот самый ужин, и Лань Ванцзи сам хотел, чтобы их пища была одинаковой. В кипящей воде тесто разбухло и сами пельмешки тоже увеличились в размерах, поэтому, когда перед Лань Ванцзи поставили полную тарелку дымящихся пельменей, он посмотрел на эту белую гору, и ароматный пар завлек его лицо. Вэй Усянь, явно ухаживая за ним, положил с правой стороны палочки, налил в пиалу соевый соус и подвинул её к Лань Ванцзи. Свою порцию он полил сразу, да еще и к тому же сыпнул сверху чем-то похожим на перец, только красным. — Молотый чили, — пояснил он, — я просто поострее люблю. Обычно я уже в фарш мелко рублю целые перчики, но поскольку ты сегодня мой гость и я знаю, что острого ты не любишь, я приготовил так, чтобы никого из нас не обидеть. — Ты не обидел бы меня, если бы сделал так, как тебе нравится, — Ванцзи был сторонником неспешности и спокойствия, а потому он, в отличии от Вэй Усяня, не сразу набросился на ужин, решив подождать, пока пельмени остынут, однако видя, как Вэй Усянь, ловко цепляя пельмешек, быстро дует на него и сразу же засовывает себе в рот понял, что пока он будет ждать, сам ужин закончится. Вэй Усянь же, услышав его слова и жуя пельмешек, проглотил его и ласково уставился на Лань Ванцзи. — Ты такой хороший, — улыбнулся он, когда один из пельмешков из тарелки Лань Ванцзи был как раз на полпути к нужному месту. Глаза Лань Ванцзи поднялись на Вэй Усяня. — А еще скромный и очень отзывчивый. И я точно знаю, что это не из-за имени. — Имени? — Угу. Я о «Ванцзи». Это же даосская фраза, верно? «Не ищи богатства и славы, отринь мирские заботы и живи в мире с целым светом». Полагаю, такое имя дают, чтобы облагородить и дать в жизни ориентир, но имя — далеко не путеводный луч света. Можно слышать его каждый день, но при этом забыть его подлинный смысл. Такое бывает, когда сердце омрачено, и мы забываем то, во что или чему верили. Но, знаешь, это так же и очень грустно, ведь человек, который будет следовать этим наставлением, обречен чувствовать себя очень одиноко. Сам же знаешь, что собой представляет множество, и мало у кого хватает воли отстоять правду своего сердца. — Ты прав, — согласился Лань Ванцзи, — очень сложно жить, если даже в своей собственной вере чувствуешь себя безгранично одиноким. Лань Ванцзи неслышно выдохнул, и Вэй Усянь понял, что за каким-то чертом поднял совсем не располагающую к праздничному настроению тему. Хотя, он и сам не знал, почему вдруг захотел это сказать, и ведь сказал же. Просто… с Лань Ванцзи было так хорошо, что ни на минуту не покидало ощущение, что рядом с ним можно быть предельно честным, особенно в своих чувствах, что Вэй Усяню очень нравилось. Это была такая свобода, такой простор, такое… наслаждение, что приносило удивительный и тихий покой. Невыразимое блаженство. — Никто никогда не почувствует себя одиноким за тарелкой слепленных вручную пельменей, — заулыбался Вэй Усянь, хватая палочками пельмешки, — горячие, вкусные, а самое главное съеденные в компании, да еще и на Рождество. Прелесть! — Да, очень вкусно, — согласился Лань Ванцзи, жуя уже четвертый. — Да нет, я про компанию, — засмеялся Вэй Усянь. — Хотя спасибо за похвалу, я старался. — Без сомнений. — Начинка не солоновата? — Соли в самый раз. — А черного перца и лука? Я делал фарш на свой вкус, но язык мой сгорел в красном перце, так что вкусовые рецепторы у меня немного специфические. — Всё хорошо. Лань Ванцзи ел и не верил — елось. Действительно елось, и с каждым сглатыванием голод лишь усиливался, требуя добавки. Обычно аппетиты Лань Ванцзи были скромными и неактивными, что бывали времена, когда он буквально заставлял себя проглатывать очередную ложку супа или гарнира. А здесь были невероятно сытные пельмени, да еще и так много, а он ел и всё не мог наесться. Ну, они и правда были очень вкусными и такими… домашними, что ли, что казалось, ты не пельмени ешь, а воплощенный ими уют семейной жизни. Вэй Усянь же трещал без умолку, при этом не переставая есть, и часто махал ладонью на свой рот, так как глотать горячие пельмени даже для него несло последствия. — Два дня уже снега не идет, — задумчиво протянул он, бросив взгляд в не зашторенное окно, — хоть бы потом метелью не ударило. Десерт? Так как они уже доели и Лань Ванцзи отказался от добавки, Вэй Усянь предложил чай и сладкое, из которого у него оказались только киви. Он пособирал тарелки, поставил их в раковину, вытащил доску, а с холодильника — взбитые сливки, и стал резать киви. — Они на каштанчики похожи, правда? — улыбнулся он, имея в виду кожуру. Лань Ванцзи отметил это сходство и, не подумав, ляпнул: — У них тоже попки волосатые. И завис. Нож в руке Вэй Усяня, которым он разрезал киви напополам, также замер на одно мгновение, после чего он продолжил, с застывшей на губах глупой улыбкой. «Не такая уж и волосатая…» — мысленно пробурчал он, поджав свои красивые губы. — Да это просто пушок, — спустя несколько секунд сказал он, подвигая к Лань Ванцзи доску. — Как на персике или… на кокосах. Но приятный, правда? Он совсем не знал, что сказать, и, почесав голову, с легким грудным звуком сел, словно очень устал. Лань Ванцзи же, переключившись, теперь переживал о том, не станет ли Вэй Усяню плохо, что он вот так сразу после пельменей набросится на взбитые сливки. — Они обезжиренные, — читая в глазах этот немой вопрос, снова заговорил Вэй Усянь, — да и к тому же химия. Тут сливок, по сути, нет, считай, что взбитый воздух на воде и порошковом молоке, и то — порошок тоже подделка. Там два баллончика шли по цене одного, поэтому и взял. А киви и правда вкусные, они уже мягкие, но еще не забродили. Ешь. Лань Ванцзи взял половинку и надломил мякоть ложечкой. Теперь они почему-то ели совершенно молча, и Лань Ванцзи, который весь вечер морально готовился к этому, наконец решился спросить: — Не хочешь ли ты… сходить со мной на каток? — На каток? — не дав ему и шанса отдышаться, глаза Вэй Усяня мгновенно заблестели. — Да, я помню, ты рассказывал мне о том, что катаешься. Но у меня нет коньков, да и куда мы пойдем в такое время? — В парке есть бесплатный каток, — сразу же ответил Лань Ванцзи, — а рядом спортивный магазин, который дает вещи напрокат. Возьмем коньки и покатаемся. Снега не было два дня, поверхность должна быть ровная. — Но не поздно ли? — Фонари будут гореть до утра. Продолжая смотреть на Лань Ванцзи, Вэй Усянь улыбнулся. В этот момент его особенно сильно одолевали чувства, и не находя в себе сил стойко выдержать эту «пытку» он отвернулся, прижав слабо сжатый кулак к губам, после чего снова обернулся на Лань Ванцзи. — Ладно, — кивнул он, — но предупреждаю, я не в форме, и всяких «лебедей» от меня не жди. Максимум, что могу обещать, это гибель коровы на льду. Камеры наблюдения обалдеют, когда это запечатлят. Уголки губ Лань Ванцзи слегка приподнялись. Он-то хорошо знал, что ни одна корова на коньках не переплюнет его брата, который, надевая эту обувь «позора», завоюет всё возможное золото, если вдруг в ледовом виде спорта появится категория анти-медалей.

***

Его рука была в другой руке, без перчатки, крепко сжимаемая… и жар этот мог растопить лед. — Лань Чжань! — громко смеялся Вэй Ин, столь бурный смех которого обычно могли вызвать либо самые незначительные вещи, либо те, благодаря которым он мог активно двигаться. — Лань Чжань, это так здорово! Звук соприкосновения лезвия и льда, шум от поворотов и торможения, а также тогда, когда набиралась скорость, звучал для Вэй Усяня как ритм, за которым он направлял движения своего тела. Поначалу, когда он только стал на лед, он чуть не вывернул себе ноги и вынужден был цепляться за Лань Чжаня, который на удивление был на льду как рыба в воде. Его движения при ходьбе, обычно сдержанные и неторопливые, на льду обрели особую пластичную гибкость. Удивительно, но холодное, ничего не выражающее лицо не шло ни в какое сравнение с тем, как он двигался. Лань Чжань катался так плавно, так изящно, так уверенно, что Вэй Усянь даже почувствовал стыд за свою неуклюжесть. Он-то был «рыбой в воде» на суше, в ботинках, с твердой землей под ногами. Но сейчас он стал на коньки и требовалось куда более внимательно и серьезно следить за распределением веса на каждую из ног. Однако промучился он не долго. Вэй Усянь был как парус, которому нужно было поймать попутный ветер, а когда научишься слушать ветер, то сможешь стать и птицей, которая научится огибать его и даже лететь против него. Так и случилось на льду. Немного неуклюжести, два-три падения и вот недовольно сжатые губы расслабились, когда дело наконец-то пошло. Но, конечно, это означало, что пришлось бы отпустить руку Лань Ванцзи, но… он же не мать, что отпускает сына в свободное плаванье жизни, у них сейчас есть целое море на двоих… то есть один лед на двоих, широкий, большой и просторный. — Лань Чжань, смотри! — крикнул Вэй Ин, пытаясь ехать вперед, но спиной, чтобы смотреть на Лань Ванцзи, который ехал за ним. — Круто, правда? И почему я раньше таким не занимался? Лань Чжань тоже отметил, что этот парень либо очень талантлив, либо обладает завидным везением. Впервые встав на коньки, он, словно в танце, сумел поймать ритм и вести свои движения под него, благодаря чему удавалось держать равновесие. Но Вэй Ин не был бы Вэй Усянем, если бы не дурачился, и в отличии от Сичэня, который на самом деле хотел научиться, Вэй Усянь уже спустя полчаса «танцевал» на льду, буквально горя своими бесконечными запасами энергии. Он никак не мог остановиться, ему хотелось большего, хотелось привнести краски в свои движения, хотелось… дать им жизнь, этой энергии, которая проявляется в завитках цветов, форме снежинки, вспышке молнии. В общем, придать энергии форму. — Вэй Ин, — сравнявшись с ним, Лань Ванцзи легонько обхватил его пальцы своими, — пусть коньки и разношенные, но твоим ногам всё равно непривычны. Не крутись так сильно, ты сильно устанешь или… Или случится «или». Вэй Усянь, который как раз был на пике, отвлекся на причину того, что обожгло ему пальцы, и мгновенно потерял концентрацию. Лань Ванцзи, который ощутил этот опасный импульс, попытался мягко их тормознуть, но на неудачу Вэй Усянь наехал коньком на небольшой холмик, а из-за потери концентрации не смог своим вниманием это засечь. На счастье, свалился он не сильно, больше ударившись бедром и слегка проехавшись своей плотной паркой по холодному льду. — Пфф… ха-ха-ха-ха, — засмеялся он, когда его тело, остановившись, осталось лежать как куль с песком. — Лань Чжань, я упал… Но он вовсе не был расстроен, даже почему-то выглядел счастливым. Лань Ванцзи это удивило. Он так привык, что люди, оступаясь в чем-либо, практически сразу впадают в депрессию или гнев, что видеть человека, который, упав, по-доброму над этим смеется, было… немыслимым. Но Вэй Усяню почему-то было так хорошо, он развалился на льду, став двигаться так, словно лежал в снегу и хотел сделать снежного ангела. — Лань Чжань, иди ко мне, — сказал он склонившемуся над ним Лань Ванцзи. — Давай полежим вместе, посмотрим на ночное небо, раз уж я упал. — Я помогу тебе встать, — пусть и в теплой одежде, но идея лежать ночью на льду совсем не радовала Лань Ванцзи. — Я уже упал, — надулся Вэй Усянь, — так хоть на небо посмотрю. — Зачем? — Потому что на себя, сбитого в полете, я еще успею посмотреть, так зачем сейчас портить себе настроение? У меня на бедре уже наливается синяк, одежда в ледовой крошке, а небо… так прекрасно с точки приземления. Давай, иди ко мне, тут места много. Лань Чжань не нашел ему что возразить, и вовсе не потому, что не захотел, просто… ему было так хорошо, когда Вэй Усянь, наверняка не зная этого, соблазнял его этими маленькими, казалось, бессмысленными радостями, в которых смысла было больше, чем во многой морали мира. — Если бы города были без освещения, мы бы видели звезды каждую ночь, — когда Лань Ванцзи лег рядом, Вэй Усянь, изо рта которого шел пар, расслабился на своей ледяной лежанке и, обездвижившись, на удивление спокойно принял этот покой. — Звезды… что они означают? В детстве я думал, что это свет из окошек людей, которые там живут. Читал сказку «Маленький принц»? — Да, — тихо ответил Лань Ванцзи, который, лежа рядом с Вэй Усянем, зачарованно смотрел на небо. — Прекрасная книга, — продолжал Вэй Усянь, — волшебная. И очень добрая. Мне больше всего понравился момент с Лисом, когда он просил маленького принца приручить его, чтобы понять то, что несут за собой рожденные чувства… — Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня! — А что для этого надо делать? — спросил Маленький принц. — Надо запастись терпеньем, — ответил Лис. — Сперва сядь вон там, поодаль, на траву — вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать друг друга. Но с каждым днем садись немножко ближе… Назавтра Маленький принц вновь пришел на то же место. — Лучше приходи всегда в один и тот же час, — попросил Лис. — Вот, например, если ты будешь приходить в четыре часа, я уже с трех часов почувствую себя счастливым. И чем ближе к назначенному часу, тем счастливее. В четыре часа я уже начну волноваться и тревожиться. Я узнаю цену счастью! А если ты приходишь всякий раз в другое время, я не знаю, к какому часу готовить свое сердце… Вэй Усянь улыбнулся, что в его голове без какого-либо импульса сразу всплыл именно этот отрывок. Он был словно отражение того, что было. Лань Ванцзи, приходящий в одно время, и он, Вэй Ин, ждущий его; Лань Ванцзи, доверие которого делало робкие тихие шаги навстречу, и Вэй Усянь, познающий цену этого «счастья». Так Маленький принц приручил Лиса. И вот настал час прощанья. — Я буду плакать о тебе, — вздохнул Лис. — Ты сам виноват, — сказал Маленький принц. — Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно; ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил… — Да, конечно, — сказал Лис. — Но ты будешь плакать. — Да, конечно. — Значит, тебе от этого плохо. — Нет, — возразил Лис, — мне хорошо. А вот Лань Ванцзи вспомнился только печальный момент этой истории. О приручении… и боли, которую несет за собой разрыв. Он вспомнил свою жизнь, своего «приручителя», который не спросил, будешь ли ты плакать, когда я оставлю тебя. Да, буду. Но не поэтому. А потому что вопреки тому, что я сам захотел узнать эти чувства, ты была не Маленьким принцем, а гусеницей, что точила розу… пока не пришел настоящий Маленький принц и не убил их, этих гусениц, что точили сердце розы. — Поди взгляни еще раз на розы, — спустя недолгое время молчания, вдруг сказал Вэй Усянь, цитируя старую сказку. — Ты поймешь, что твоя роза — единственная в мире. А когда вернешься, чтобы проститься со мной, я открою тебе один секрет. Это будет мой тебе подарок. Было опечаленное лицо Лань Ванцзи неожиданно для него самого просветлело, из-за чего Лань Чжань… так легко и спокойно улыбнулся, словно давняя боль и правда ушла, была изгнана. Маленький принц пошел взглянуть на розы. — Вы ничуть не похожи на мою розу, — сказал он им. — Вы еще ничто. Никто вас не приручил, и вы никого не приручили. Таким был прежде мой Лис. Он ничем не отличался от ста тысяч других лисиц. Но я с ним подружился, и теперь он — единственный в целом свете. Розы очень смутились. — Вы красивые, но пустые, — продолжал Маленький принц. — Ради вас не захочется умереть. Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она одна дороже всех вас. Ведь это ее, а не вас, я поливал каждый день. Её, а не вас, накрывал стеклянным колпаком. Ее загораживал ширмой, оберегая от ветра. Для нее убивал гусениц, только двух или трех оставил, чтобы вывелись бабочки. Я слушал, как она жаловалась и как хвастала, я прислушивался к ней, даже когда она умолкала. Она — моя. И Маленький принц возвратился к Лису. — Вот мой секрет, он очень прост, — продолжал Вэй Усянь, по памяти цитируя сказку, — зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь. — Самого главного глазами не увидишь, — неизвестно, цитируя ли в ответ или просто отвечая, сказал Лань Ванцзи. — Твоя роза так дорога тебе, потому что ты отдавал ей все свои дни. — Потому что я отдавал ей все свои дни… — снова повторил Лань Чжань, и опять же, слова были из книги, но цитировал ли он их, или… тоже повторял, чтобы лучше запомнить. — Люди забыли эту истину, но ты не забывай: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил. Ты в ответе за твою розу. — Я в ответе за мою розу… — повторил Лань Чжань, и Вэй Усянь повернул на него свое лицо. Лань Ванцзи повернул свое. Они лежали, и холод льда всё сильнее давал о себе знать. Лицо Вэй Усяня было так близко, так хорошо были видны его красные щеки, его алые губы, что были приоткрыты, и между ними, когда он выдыхал, вырывался пар. Но вот он сомкнул губы и свет его глаз стал глубже. Лань Ванцзи, который смотрел на него влюбленными глазами, не воспротивился, когда Вэй Усянь, приблизившись, прикоснулся к его прохладной щеке своими горячими губами, заставив распуститься алую розу на этом неприкосновенном белом снегу, а после отстранился, смотря ему в глаза. Лань Ванцзи не двигался и не сопротивлялся. Лишь свет в его глазах стал похожим на отблеск самых больших и ярких звезд. Тишина вокруг словно купол, прятала от всего мира. «Как ты можешь таким быть? — словно будучи в опьянении, думал Лань Ванцзи. — Как можешь ты говорить слова, что залечивают раны, как можешь ты улыбаться так, что вокруг всё сияет, утопая в твоем свете. Как можешь ты быть таким человеком, из-за которого у меня в груди всё трепещет и нагревается, а сердце словно поет, струны души мирным течением услаждая…» Он смотрел на него и смотрел, и радость заполняла его. Никто… никто в целом мире не может быть таким, как он. Вэй Ин такой один, один единственный… и сейчас он рядом. — Лань Чжань, скажи честно, — тихо прошептал Вэй Ин, словно слова и правда были тем, что лишь помешало бы понять друг друга, но так как без них совсем не обойтись, то приглушенный шепот, в котором обращаются молитвой, станет такой же мольбой, — брат и правда не смог прийти? Лань Ванцзи смотрел на Вэй Усяня. Это правда, Сичэнь не смог прийти… но не только из-за корпоратива. Когда Лань Ванцзи передавал ему приглашение Вэй Усяня, Сичэнь видел тот взгляд, которым Лань Ванцзи смотрел на него. Он… не хотел, чтобы Лань Сичэнь там был, и это было настолько очевидно, так четко это читалось в книге его глаз, через которые, жаждущая и взволнованная, наблюдала и ожидала ответа душа, что Лань Сичэнь даже ушел бы из дома, если Лань Ванцзи захотел бы привести Вэй Усяня к ним домой, и не важно, где ему самому пришлось бы ночевать. Его брат… влюбился, он правда влюблен. В мужчину. В Вэй Усяня, которому открыл свое сердце. Лань Сичэнь вспоминал. Сидя на корпоративе, выпивая с друзьями, он смотрел в окно и вспоминал, как однажды зайдя в знакомую кофейню, точнее именно тогда так и не попав внутрь увидел, как внутри ярко и солнечно танцует молодой парень, у которого он иногда покупал кофе, когда была его смена. Он был смешон и прекрасен одновременно, и такой яркий, сияющий, откровенный, теплый, неописуемо чудесный человек. Он танцевал со шваброй словно с партнером, смеялся, порой смешно двигался и, казалось, ничему плохому в этом мире его не пристыдить и не затмить. В тот момент рука Лань Сичэня сама опустилась в карман пальто, и достав телефон, он набрал своего брата. В тот момент он не знал, правильно ли поступает, но… если не такой человек, тогда кто… кто смог бы стать озаряющим светом для души его брата, которая была унижена и оскорблена, кто, если не этот добрый, веселый, чистый, и вопреки всему сияющий человек. Лань Сичэнь всё же общался с ним, но вот увидев, как тот танцует, словно что-то для себя понял. Именно этого движения не хватало в жизни Лань Ванцзи, даже не так — не хватало душе, ведь это движение было тем, что её отражало… — Нет, — ответил Лань Ванцзи, хотя и соврал, как он думал, — я просил его не приходить. Губы Вэй Усяня снова приоткрылись. Он сглотнул, дыхание его явственно участилось. — Тогда… — тихонько протянул он, набираясь мужества, — ты останешься у меня на ночь? Взгляд Лань Ванцзи всё так же не мигая был устремлен на Вэй Усяня, но разве что притихшему ветру, что тихонько кружился над ними, было позволено увидеть, как совсем чуть-чуть, едва заметно, эти таящие в себе пламя глаза стали еще чище, взгляд их стал больше. Сердце Лань Ванцзи дрогнуло, подскочило, ток крови стал сильнее. Как и мысли. Они были течением, слов в них не было, но эти мысли как три реки — прошлое, настоящее и будущее — слились в один поток, и, выливаясь с краев зрачков, устремились в сторону океана, которым сейчас для этих рек был Вэй Усянь. Лань Ванцзи немного отвел взгляд, а через какое-то время привстав на локти и сев, он, смотря в лед, сказал: — Я… не готов. Вэй Усянь, который с таким же трепещущим сердцем ждал ответа своему смелому порыву, неожиданно улыбнулся. — Я тоже, — тихо ответил он, — это ведь… для этого же нужна определенная подготовка, раз уж мы оба мужчины. Но ты… не бойся, потому что я тоже волнуюсь, да и зачем спешить? Мы можем попробовать сделать это тогда, когда нам обоим будет комфортно и хорошо, м? Но ты все равно оставайся, Лань Ванцзи. Полежим, поспим. Я сделаю какао, включу обогреватель, зашторю окна. Будем спать, может даже посмотрим на снегопад, если снег всё же пойдет. Знаешь, ночь такая тихая, что вовсе не от холода я говорю шепотом. Просто это так… волнительно. Лань Ванцзи поднял на него взгляд и Вэй Усянь не отвел свой. Он робко улыбнулся, сияние его глаз стало мягким. Лань Ванцзи же, пребывая в желании что-то сказать, протянул свои руки к его ладоням и, накрыв их, стал передавать им тепло своего тела, хотя Вэй Усяню показалось, что то, что вливается в него, было чем-то гораздо более необъяснимым… Ночь. На тумбочке, возле кровати, змеясь над чашкой поднимается вверх ароматный пар с запахом шоколада и молока. Окно не зашторено, ведь все-таки пошел снег. В кровати лежат двое. Она чуть больше, чем на одного человека, но не сказать, что для двоих совсем узковата, если только эти двое не чужаки, которые боятся друг к другу прикоснуться и отодвигаются подальше. И одеяла тоже хватает на двоих. Вэй Усянь лежит лицом к окну, Лань Ванцзи же, который находится рядом, лежит на спине и смотрит в потолок. Его мысли путаются и одновременно кажутся спокойными, как струны, на которых почивает ладонь, своим движением успокоившая волнующую дрожь музыкального инструмента. — Лань Чжань? — тихо обратился Вэй Усянь, так как до этого они молча лежали. — М? — Знаешь, — тихо начал он, — я еще никогда не проводил Рождество так… хорошо. Это ведь не такой праздник, который проводишь с друзьями, да и плохо отрывать их от семьи, это ведь семейный праздник. Прежде я проводил его в одиночестве. — Одиночестве? — Да. Мне было особенно одиноко именно на Рождество. Это ведь самый светлый день в году, как бы, а для меня… точнее, для людей моего положения этот праздник всегда очень грустный, потому что мы не можем разделить всеобщую радость. Тебе не было скучно? — Мне никогда не было так хорошо, — честно признался Лань Ванцзи, — и я могу понять тебя. Я такой же, как ты. Вэй Усянь обернулся на Лань Ванцзи и, перевернувшись, лег на бок, чтобы видеть его. — Мы с братом заботимся друг о друге, но все равно одиноки, — сказал Лань Ванцзи, — ты понимаешь, почему. Как бы там ни было, и пусть говорят, что мы есть друг у друга, но семьи… очень не хватает. Сичэнь с этим справляется лучше, чем я, он смелее и порывистей, дружелюбнее. А я… — Ты прекрасен, — не дав ему закончить, сам подытожил Вэй Усянь. Лань Ванцзи повернул на него взгляд. — Прекрасен… самый чудесный человек, которого видели мои глаза и чувствовало сердце. Верь мне, а не им. Эти льды полны лишь пламени, и только слепой не увидит их. Я счастлив, что я могу видеть, потому что… только встретив тебя и понимаешь, что в жизни по-настоящему повезло — я могу видеть, а они нет. И я так счастлив, Лань Чжань. Так счастлив… Лань Ванцзи тихонько сглотнул, смотря на Вэй Усяня. Тот, увидев это, опустил взгляд к его шее, а затем снова поднял к глазам. Лань Ванцзи не шелохнулся, когда Вэй Усянь, осторожно потянувшись, коснулся его губ своими. Никогда еще Лань Ванцзи не ощущал такого сильного желания поцеловать, и чтобы целовали его. Он отпустил себя, его реки сильнее вливались в океан. Этот океан объял его собой, руки Вэй Усяня сомкнулись на нем. Целуясь, мужчины словно делали это впервые, их движения были настолько робкими, настолько… что казались неспешным вхождением в новый мир, мир красоты и нежности, откровенности и чувственности. Они стали осторожно раздевать друг друга, так как притяжение было непреодолимым, и одна голая кожа, ощущая другую обнаженную кожу, покрывалась мурашками и волнами жара, что накатывали с нежностью молочной пены на поверхности дымящихся чашек с какао, которые стояли на тумбочке у кровати. Когда же Вэй Усянь, обнаженный, сидел на Лань Ванцзи и, обнимая, целовал его, Лань Ванцзи, который чувствовал тепло его тела, не боялся прикасаться к этому человеку. Их руки, блуждая по телам друг друга, коснулись «тех» мест, и оба задрожали, разделяя охвативший их трепет. — Я тебя люблю, — тихо прошептал Вэй Усянь, в чьих глазах был глубокий, насыщенный, но тихий блеск. — Ты так дорог мне, я так долго ждал тебя. Я верю, что моя судьба — это ты. Чувствую это. Моё сердце так бьется, ты слышишь это биение? И мне не унять этой волнующей тревоги, я никогда такого не испытывал. Ты веришь мне? — Верю, — прошептал ему в губы Лань Ванцзи, обнимая его тело. — Верю. Ведь если не тебе и если моя судьба не ты, то тогда кому и чему верить? Все эти годы я умирал от одиночества и горечи, думая, что нет в мире вечного. — Любимый, — с тоскливой лаской, нежной и трепетной, Вэй Усянь стал покрывать мягкими поцелуями его щеки. — Люблю тебя, люблю… тебя одного и люблю. Кажется, всю жизнь лишь тебя одного… и вот я держу тебя в своих объятиях. Не чудо ли? Лань Ванцзи прижался к нему крепче, сделав это вдохнув полной грудью, и, кажется, это тоже было впервые, чтобы так легко дышалось, этот первый вдох самой жизни, что он держал в своих руках. — Я тоже тебя люблю, — голос Лань Ванцзи — ручей, текущий среди трепещущих струн его сердца. — Чудо ли? Да… всю жизнь тебя одного ждал, чтобы тебя одного любить. Люблю… всегда тебя одного буду так сильно любить. Снегопад за окном, падая большими, но тихими снежинками, ниспадал ровной стеной, оседая на освещенном фонарями снегу. Небеса, во тьме которых горели звезды, походили на пути самой жизни, бесконечными дорогами растянувшимися в далекой вселенной. А на земле, укутавшись в тепло друг друга были двое, кто совсем не стремился к звездам, а лишь друг к другу, долгое время проведя в ожидании чуда, которым стали друг для друга…