В России друг от друга города столь далеки

Разумовский красивый. Олегу до неприличия сильно нравится тайком на него смотреть. Каждый раз, когда они встречаются, в Сергее что-то обязательно меняется — чаще внутренне, неуловимо, но неизбежно. То, как смотрят на мир его глаза, какими отточенными делаются движения его рук с этими новыми, незнакомыми жестами. Он теперь статный, почти изящный, в вычурных столичных шмотках. Видимо, все эти компьютерные штуки действительно такие перспективные, как про них говорят. Олегу кажется, что он упускает саму жизнь, просачивающуюся песком сквозь пальцы, существуя по инерции от встречи до встречи. На самом деле, весь чёртов мир существует, только пока находится в поле зрения Разумовского, поэтому когда он закрывает глаза или снова прячется в окошке плацкарта Санкт-Петербург — Москва, всё исчезает в гулкой темноте. И Олег исчезает тоже, только чтобы возникнуть вдруг вновь на знакомой пыльной платформе через несколько месяцев. Однажды почему-то возник даже с цветами: глюк системы. У Олега из хобби — смотреть вечерами после работы в потолок с жёлтыми подтёками, числиться в шараге ради отсрочки, чрезмерно много думать и до изнеможения отжиматься по ночам в попытке думать меньше. В Питере много жизни, но не для него, не так, не сейчас. На четвертом десятке отжиманий у Олега начинают слегка подрагивать руки, и Разумовскому вскоре становится скучно считать вслух. Олегу больше нравится по фамилии: «Сергей» — слишком официально, «Серёжа» — порой слишком очевидно, а Олег — дурак, смущающийся собственной сладкой нежности. Давно кончившаяся кассета беззвучно тянется дальше. Сколько раз Разумовский предлагал познакомить его с Москвой? Олег не считал, только осознавал, что столица кажется ему блестящей картинкой с туристической открытки — такой же красивой, но, увы, ненастоящей. Москвы, наверное, вообще нет на свете, как и какой-нибудь Венеции или Барселоны: когда ежедневный маршрут закольцовывается между Девяткино и Технологическим институтом, сложно представить, что где-то в мире люди живут иначе. Разумовский красивый — почти «по-взрослому», только хохочет, как и раньше, высоко и визгливо. И плачет, наверное, тоже. Когда они вместе, будто теряют несколько лет, оказавшись откинутыми во времена разбитых о бетон и кирпич коленок и костяшек пальцев. Олег был бы бесконечно рад с упоением и трепетом целовать корочки запекшейся крови днями напролет, лишь бы в этом вновь мерещился смысл. Даже августовский Питер заставляет плотнее запахнуть старенькую ветровку. Стрельнутая у парня около метро на Ваське сигарета оказывается почти ожидаемо мерзкой. Олег стискивает пальцами переносицу и опасно перевешивается через перила мостика над одним из каналов. Что-то решать не то что страшно, но страшно лениво и как-то тщетно. Однако Разумовский — Серёжа — показывается из-за поворота и почему-то при виде Олега в условленном месте сразу расплывается в улыбке. Он стреляет глазами с противоположной стороны улицы, нетерпеливо притопывая ногой на переходе и небрежно запихивая наушники в карман, и его силуэт разрезается проезжающими мимо машинами. И Олег, вжимая окурок в железо перил, принимает решение.

***

Последние летние лучи солнца вплетаются медными переливами в неряшливо собранный на затылке хвостик Разумовского, когда он почти налегке быстро мелькает между топчущимися на платформе семьями. Олег старается не отставать: отправление через четыре минуты, а им бы очень желательно запрыгнуть сразу в свой первый сидячий, но спортивная сумка и рюкзак наперевес придавливают к земле, лишая маневренности. Разумовский оборачивается мельком на бегу, оценивая ситуацию, и уже через мгновение Волков чувствует на своём запястье цепкие пальцы, тянущие вперёд. Как всегда. Они вваливаются в вагон, прижимая к груди паспорта и ручную кладь, кажется, меньше, чем за минуту до того, как поезд трогается, вздрогнув и покачнувшись всем составом. Разумовский будто невероятно озабочен поисками их мест и привычным запихиванием сумки на полку под потолком, но Олег вдруг на мгновение замирает, глядя на залитую закатным солнцем и мелькающую своими рельсами-шпалами железку в ближайшем окне с мутноватым стеклом. Что-то совсем новое и бессмысленно-значимое ощущается в этом неумолимом движении, набирающем ход, и Волков ни черта, ни крохи не знает о пункте своего назначения.