Пазлы

      «я действительно устала» — вертится где-то на периферии сознания.       «я действительно…» неужели все шло к этому и этим закончится?       «я…» неужели?       Ветер пробирался холодными пальцами под толстовку, грел их о поясницу.       Она — холодными пальцами вдоль позвоночника.       Снегом задувало прежний мир. Снегом с привкусом горечи. Нура руками разгребала белый холодный в попытке найти печальные цветы, выкопать их, посадить в горшок и выхаживать. Трепетно. Тщательно. Зарывалась все глубже и глубже, натыкалась на лед. Зарывалась… и снова, и снова, и снова…       «я больше не могу» — виниловой пластинкой трещало на повторе в туманной, ничего не понимающей.       «я больше…» и что, правда ничего нельзя было сделать?       «я…» правда?       Ветер холодным лезвием льдинок вонзался в щеки, красным окрашивал снег.       Она — холодным лезвием под лопатку.       Сугробы становились больше с каждой секундой, грозили оставить подо льдом всю планету. Нура печально смотрела на замерзшие пальцы, грела щеки руками, провожала взглядом свой маленький мир. Нура собирала осколки льдинок в карман, рисовала на белом холодном деревья в ожидании мартовских дней.       Дни каруселью крутились по кругу, в точности повторяя предыдущие. Нура руками разглаживала складки на одежде с притворным спокойствием. Она смотрела в одну точку, держалась ее в попытке не заблевать желчью пол, обои, потолок. Тошнота не проходила уже давно.       Она нарочно не думала о себе. Она нарочно закапывала проблемы в глубокую яму, держалась одной точки в попытке не наблевать. Она нарочно разглаживала складки на одежде, подходила почти к центру карусели, хваталась за металлический поручень и затихала. Когда и что пошло не так — было не ясно.       Ясно.       Но осознание пугало больше карусели. Оно вгрызалось в горло диким зверем, разрывало внутренности на части, заставляло прижиматься всем телом к холодному железу и не двигаться.       Она. Вся причина в ней. Если бы хоть что-нибудь, хоть как-нибудь можно было исправить. Если бы…       Нура уже вторую весну грела в кармане льдинки, рисовала деревья на пыльном полу в ожидании мартовских дней.       И уже вторую весну пыталась пощупать запах апреля.       С надрывом Нура подскакивает, прижимает дрожащие руки к мокрой от снега футболке. Несколько вдохов на то, чтобы прийти в себя. Несколько выдохов на то, чтобы собраться с мыслями. Судорожно затаить дыхание в страхе, потеряться на мгновенье в попытке найти, нащупать рядом тёплую руку и успокоиться.       Дурные сны вылетают из груди как неприятное, нежеланное, отвергнутое и внутри разливается сладкое парное молоко. Нура обнимает сопящую Саю, прикрывает глаза и видит, как распускаются белые хрупкие подснежники. Мартовские цветы процветают сквозь грудную клетку, очаровывают своей невинностью, пахнут легким апрелем. Нура засыпает, чтобы потом проснуться.       Чтобы потом тёплыми пальцами нежно по коже собирать солнечных зайчиков, плавно и бережно массируя, вверх — от запястья до шеи. Рыжие волосы, немного волнистые блестят янтарем. Так и манят коснуться, погладить, приблизиться лицом и вдохнуть запах сирени.       Сиренью пахла наволочка, шампунь в ванной и последние майские дни. В них бы раствориться. Сая спала уткнувшись в подушку, мило посапывая. Её хотелось целовать в щеки, плечи, запястья и родинки. Нура мечтала остаться в этом моменте навсегда, бесконечно наслаждаясь утренней неторопливостью, вкусными завтраками, обеденными разговорами и вечерними просмотрами фильмов.