За стеной

Йоонас не переставал представляться Йоэлю странным человеком даже сквозь все те года, что были проведены ими в крепкой дружбе. Уже в самую первую их встречу Хокка явно для себя понял все те сложности, что станут преградой для построения хороших взаимоотношений с Порко, казавшимся совершенно не подходящей Ээрику персоной. Они были абсолютно разными людьми - рассудительный, спокойный, при этом в какой-то степени хладнокровный русый вокалист с большими амбициями и рвением встать в центре группы, отчаянно и уже будто рефлекторно стремясь к становлению солистом в более перспективном коллективе с импульсивным, распущенным и яростно динамичным голубоглазым парнем, в чьих золотисто-блондинистых кудряшках играл свежий встречный ветер, первое время уживался как собака с кошкой. Их взаимоотношения держались лишь на терпении Саломона и рабочих качествах Хенрика, особенно высоко ценимых старшим юношей, что находил их важными для создания новой группы. Собрать таковую и сочиняя различные тексты для песен в последствии вырваться в свет больших сцен, покоряя публику с которых, сделаться перспективной знаменитостью, прославив своё имя и команду, не казалось русому юноше особо сложной задачей, ибо опыт работы в музыкальной сфере у него имелся более чем достаточный и единственным мешающим работе моментом оставался гитарист. Взбалмошный и резвый, словно неукрощённый мустанг, мыслящий только сегодняшним днём и кажущийся не самым эрудированным персонажем Порко порой раздражал привыкшего к строгому распорядку всех действий, запланированных на две недели вперёд, задумчивого зеленоглазого музыканта, что зачастую находил любое лишнее действие блондина критически неприемлемым, оттого и заслуживающим окрика, превращаясь позже в очередной скандал. Никто не отрицал что такие не самые тёплые их отношения могут существенно сказаться на рабочей обстановке и общей, вначале столь дружной атмосфере, царившей в небольшом пространстве внутри всеми забытого гаража, обустроенного четырьмя юными рокерами с большими амбициями под относительно удобную в эксплуатации студию с неожиданно превосходной акустикой и крепким товарищеским духом, ветавшим в тесной комнатке с низким потолком и горячим от сбивчивого после интенсивных репетиций дыхания музыкантов, по-особенному пахнущим воздухом, согревающим холодные стены из листов металла различных сортов. Вместе с тем ни один не осмеливался даже заикнуться на тему разрешения взаимоотношений Ээрика и Хенрика, опасаясь гнева старшего, что будучи по юности вспыльчивым и порой агрессивным человеком обрушил бы весь шквал своих несдерживаемых эмоций на любого несчастливчика, подвернувшегося под руку во время его разборок с кудрявым другом, по жестокой иронии судьбы оказавшись в ненужное время в ненужном месте. Йоэль в принципе никогда не заговаривал о Йоонасе как о товарище, больше всегда затрагивая все негативные моменты связанные с ним, пусть и произошедшие полгода назад, но выбранные зеленоглазым парнем как лучший аргумент всех унизительных и эгоистически оскверняющих честь Порко слов, произносимых при каждом удобном случае. Поначалу блондин старался как-то противостоять такому неуважению к себе со стороны "брата-близнеца", будто подсознательно ища в своих действиях защиты от вероятно бурной реакции Хокка на очередную мелочную оплошность, но после долгих и напряжённых месяцев общения с Йоэлем перестал обращать на скандалы русого какое-либо внимание, иногда даже осмеливаясь подколоть товарища на эту тему. Пролить свет справедливости на все конфликты, возникающие между гитаристами изо дня в день, смог только присоединившийся к группе Нико Моиланен, приведённый в коллектив Ээриком, что более не донимал Йоонаса нескончаемым потоком претензий и вопросов, будучи полностью привлечённым новым вокалистом, кой самостоятельно решился следить за порядком в команде. С головой увлечённый работой в ансамбле с новым её участником высокорослый юноша перестал находить время на разборки с блондином, в коих не видел смысла, полностью для себя решив, что все те подростковые тёрки с Хенриком остались разве что тёмным пятном на его репутации, являвшись по-юношески необдуманным поступком. Огонь юниорской безбашенности в сердце Йоэля потух, оставив после себя только камень хладнокровности и стойкости, представлявший собой нечто тяжёлое, тянувшее хозяина вниз, зачастую не позволяя ему кому-либо открыться, подарив кусочек омрачённой, почерневшей далеко не от сигаретного дыма души, чьё такое состояние, к слову, ни коем образом не мешало зеленоглазому вокалисту процветать в музыкальной сфере именно в том свете, о каковом мечталось маленькому Саломону перед сном. Отношения с Йоонасом хоть и стали налаживаться, но всё-таки не переставали казаться даже такой таинственной личности как Ээрик нечтом необычным, загадочным и никогда не претендующим на звание чего-то внятно объяснимого и понятого обеими сторонами, кои после нескончаемых репетиций разделяемы были только стеной меж скромно обставленных квартир на шестом этаже. Будучи соседями парни не прерывали общение даже на минуту, постоянно переговариваясь через тонкую стенку, что отлично пропускала любой шорох делая очень неудобными некоторые моменты. Общаясь о различных рабочих тонкостях и жизненной суете, кто-то из двух светловолосых приятелей рано или поздно задавался вопросом, что стал позже традиционным ежевечерним обрядом : «Когда собираешься ложиться?» Короткая фраза слыла обязательным условием, без выполнения коего никто из собеседников, так чутко спящих, что просыпавшихся от тишайшего стука в коридоре, не мог окунуться в приятную прохладу ещё не согретой телом постели. Ни один не мог уснуть после утомительно долгого дня в студии, даже будучи ужасно уставшим и окончательно вымотанным, пока за тонкой, не задерживающей ни единой децибелы случайного шороха стеной расхаживал сосед, о чём-то вслух рассуждая и порой вдохновенно восклицая, ставши озарённым очередной гениальной мыслью, резко ударившей в голову, будто яблоко в затылок Ньютона. Перед долгожданным сном музыканты ещё некоторое время говорили друг с другом, словно в последний раз затрагивая самые животрепещущие темы, требующие понимания, что приходило в свою очередь лишь после долговременных рассуждений, в конце концов перерастающих в монолог одного только Хокка, слышившего лишь звенящую, при том такую глухую и холодную тишину, уже не прорезаемую звонким голосом бэк-вокалиста, уснувшего за стеной. Несвязно и тихо вслух размышляя о чём-то своём, старший гитарист вскоре сам закрывал глаза до раннего утра, когда его бодрым стуком в гипсокартонную стену вновь разбудит взъерошенный блондин, недовольно ворчащий об их опоздании на репетицию. Как бы сильно белокурый парень не торопился, он всегда дожидался Ээрика, после чего второпях подгонял его всю дорогу, что необходимо было проделать дабы добраться к скромному ржавому гаражу, где-то на самой окраине Хельсинки, расположенному чуть ли не в голом поле. Тихие беседы, бурные дискуссии и вопросы, задаваемые только в надёжно уединённом месте, прекращались только ночью и на сцене, где находясь говорить о вещах насущных не представлялось самым лучшим вариантом. Оба парня нуждались друг в друге постоянно, оттого нескончаемо долго и проводили время за разговорами, служащими для одного возможностью выговориться, выплеснув всю скрываемую за радостной улыбкой боль и отчаяние, а для второго чуть ли не волшебным элексиром, лечащим душу и тело, на коем так часто оставались следы всякого рода рукоприкладств, спровоцированных несправедливостью и режущей сердце тоской также больно, как лезвие запястья и плечи. Такие диалоги пробуждали некую особую силу задуматься над своими действиями и их последствиями глубоко в сознании, воспалённом бесконечным поиском ответов на нерешаемые вопросы, к каковым собственноручно приводил вокалёр, надолго после этого оставаясь в тупике, кой невозможно было избежать на своём пути. Йоэль ощущал важность Йоонаса в своем существовании, к чьим секретам раньше ни на шаг не подпускал этого, не внушающего ему доверия, светленького юношу, с коим прервать общение с каждым днём становилось всё страшнее. Оттого даже на одни сутки прервать связь с голубоглазым парнем представлялось Хокка устрашающей ситуацией, мысли о возможном свершении которой часто не позволяли старшему музыканту уснуть, в раздумьях перебирая отросшие пряди светлых волос на голове дабы отвлечься от дурного потока сознания. Потому когда наступала пугающая пора неприятной ссоры, при коей Хенрик, зарекомендовавший себя как очень эмоциональную персону, что остро воспринимала любые высказывания в свой адрес, надолго закрывался в квартире не подавая вместе с тем никаких признаков жизни, оставаясь тихим и неслышимым, обиженным мальчишкой, поставившим себе условие не говорить и слова своему неприятелю до тех пор, пока обидчик сам не раскаится, Йоэль впадал в настоящую, тихую панику, недоумевая о своём состоянии, что может измениться в худшую сторону из-за резко нагрянувшего отсутствия привычной и уже вошедшей в привычку терапии. В такие дни обоим рокерам приходилось нелегко : Ээрик ощущал себя подавленным и вечно уставшим с чувством вины, что так противно комом стояло в горле, в то время как Йоонас, всегда становившийся причиной их конфликта в силу своего пылкого нрава, лишался тем самым возможности признаться в всех тех несчастьях и чувствах, тревожащих его одинокими вечерами. В конце концов кто-то всё же прощал товарища, повествуя о его ценности себе. Обычно первым такой шаг совершал Йоэль, хоть и понимая, что такое решение нарушает целостность его образа сурового рокера, но более не выдерживая этого напряжения, кое снова и снова вынуждало его подносить бритвенное лезвие к тонкой коже запястья, отчего и действовал зачастую решительно и, с некой досадой и горестью в мелодичном голосе, сознавал собственную неправоту. Парню не хотелось и на минуту прерывать увлекательные диалоги с Порко, потому и вынужден был идти на радикальные, и порой казалось, сомнительные действия в отношении его с блондином дружбы. Но всё же у их с гитаристом разногласий были обоснованные оправдания, без каковых долгого затишья со стороны брата-близнеца русый юноша не испытывал, оттого и был неприятно удивлён отсутствием каких-либо откликов от блондина одним сентябрьским вечером после репетиции. Хокка подолгу тогда сидел на коленях перед тонкой стеной, стуча в неё костяшками пальцев, стираяя кожу на которых почти до крови иногда затихал, надеясь услышать за шумом своего приглушённого стука голос бэк-вокалиста или хотя бы такой же ответный удар кулака об обратную сторону преграды, разделяющей их. Но даже через полчаса таких его попыток привлечения внимания продолжения общения не последовало, нагоняя тем самым на Саломона ещё большую тревогу и страшное понимание того, что Порко не стал бы бастовать без повода. В ночь после этих событий Ээрик не мог и глаз сомкнуть в раздумьях над долговременным молчанием приятеля, с коим из-за его ветрености и безудержности могло произойти почти всё что угодно, чем и подливая масла в огонь. Снотворное не представлялось Йоэлю помощником в данной ситуации, ибо русый юноша, уже привыкший ко сну под звонкий голос друга, остался невосприимчивым к любому аптечному средству, выручающему людей при бессоннице уже на протяжении многих лет со дня своего создания, потому юноша провёл ту ночь постоянно нервно переворачиваясь с бока на бок, отчаянно пытаясь найти удобное положение для сна, но всё равно очень желал услышать успокаивающую его мелодию из слов, коя не раздалась до самого утра. Та ночь продлилась мучительно долго, в постоянных стараниях Хокка уснуть, не увенчавшихся успехом, отчего услышать будильник заведённый на семь утра стало настоящим облегчением, продлившимся, к слову, недолго, ведь его быстро сменило осознание того, что Йоонас по-прежнему молчит. Понимание этой ситуации заставило зеленоглазого юношу собраться даже не позавтракав, после чего уже стоя в подъездном коридоре, чуть помявшмсь на пороге, постучать в деревянную дверь соседней квартиры. Затишье продолжалось теперь уже не так долго, как вчера в ночи, и потому при первом же шорохе за разделяющей его и любой, даже самый трагический финал всей этой беспокойной истории, преградой, Йоэль выдохнул с лёгкостью и гораздо меньшим переживанием за товарища, что показался ему на входе в прихожую совершенно пугающим своим состоянием, иным человеком. -Доброе утро. Что-то хотел? Сутулившийся, словно пытающийся сжаться в маленький комок, тем самым согреваясь, с темными кругами под сейчас мутными, почти серыми глазами, в каковых не осталось кажется и капли былой резвости и жизни голубого блеска, и немытыми, спутанными белёсыми кудрями, некоторые из коих беспорядочно выбивались из пушистой копны шелковистых волос натурально блондинистого оттенка, гитарист выглядел старше на несколько лет и в целом производил впечатление самого уставшего и несчастного человека, чьё состояние можно было сравнить лишь с потухшей во тьме сырого подвала свечой. Но даже при всей плачевности своего положения, юноша уже был одет, на его плече одной лямкой повисла гитара в чехле, всем своим видом показывая готовность хозяина к долгой работе в студии и новому, продуктивному дню. Порко всегда слыл упрямым человеком, чьей настойчивости Саломон порой остерегался, чувствуя всю неудержимость и бьющую ключом энергию товарища, от каковой он будто светился даже будучи больным и вымотанным. В работе юноша был старательным и непоколебимо стойким, оттого отвлекать его от полюбившегося с годами дела становилось бесполезным и в какой-то степени опасным решением, на кое сейчас Хокка пошёл безо всякого промедления и лишних раздумий, управляемый только беспокойством за здоровье младшего. -Даа.. хотел спросить что с тобой. Нормально себя чувствуешь? Играть сможешь? Поинтересовался Йоэль, тут же после сказанного осознав всю идиотичность своих же вопросов, на которые любой, испытывающий те же проблемы, что и Йоонас, ответил бы отрицательно, потому уже хотел заговорить о возможном отдыхе для блондина, если бы не был перебит уверенно сказанной фразой. -Терпимо, смогу. В глазах собеседника Ээрик вновь заметил пылающую искру азарта и полной готовности к предстоящему объему работ и тому количеству времени, что придётся провести в маленькой душной студии, наигрывая различные мелодии перебором стальных струн. На это зеленоглазый вокалист только разочаровано, и с неким сожалением, покачал головой, уже желая молча развернуться и покинуть квартиру друга, дав ему тем самым время на отдых, но при первом же пройденном от порога метре был остановлен звуком шагов бэк-вокалиста, что явно не собирался оставаться дома, пока в коллективе происходит работа. Мимолётно глянув на друга, длинноволосый парень обречённо выдохнул, после чего проследовав к себе в квартиру, где захватив свою давно не использующуюся светлую гитару и вновь выйдя в коридор прохладного подъезда, обнаружил там белокурого парня, преисполненного решимостью, и опять заговорил, не теряя надежды его переубедить. -Ты болеешь, я вижу. Нельзя играть в таком состоянии. Лучше отдохни, я сыграю за тебя. Зелёно-серебристые глаза высокорослого вокалиста с несвойственной ему жалостью посмотрели на блондина, явно не понимающего таких заявлений друга, оттого и протестующего в следующую же секунду, будучи совершенно не согласным с таким распорядком. В то время как Йоэль, переживая за состояние Хенрика, всячески старался отговорить его от репетиции, Йоонас оставался непоколебимо неприклонным, о чём дали понять его последовавшие за словами действия. Встряхнув кудрявой головой гитарист уверенно зашагал к лифту, вызвав который обернулся на Хокка в недоумении остановившегося у самой двери. -Пойдём же. Не переживай, у меня всё в норме. Хриплым голосом заговорил бэк-вокалист, уже внутренне ликуя от осознания того, что ему снова посчастливилось убедить Йоэля в своей правде и всё же отправиться к коллективу, что определённо уже заждался светловолосых друзей, спускающихся на лифте, зайдя в кой старший усмехаясь и чуть ощутимо толкая Порко в плечо в очередной раз приходил к несложному выводу, констатируя его с ноткой игривости в певучем голосе. -В который раз убеждаюсь, что ты - самый упрямый человек из всех, что когда-либо мне встречались. После сказанного Саломоном Йоонас добавил что-то от себя, что первый уже не расслышал, потому лишь кивнув в ответ Ээрик, еле заметно улыбаясь, молча додумал продолжение своей фразы. : «И самый лучший, Йоон.»