Lush Life

San-Francisco — Scott McKenzie

Like a Rolling Stone — Bob Dylan

Venus — Shocking Blue

Yellow Submarine — The Beatles

God only knows — The Beach Boys

California Dreamin’ — The Mamas & the Papas

Lush Life — Nat King Cole

Smoke Gets in Your Eyes — Nat King Cole

Накахара Чуя ненавидит складки на рубашках, свою работу и этот чертов красный додж, который он так и не научился нормально водить. Накахара Чуя предпочитает ЛСД коксу и марихуане (как и все, это не новость), правда любит свою запрятанную в подвал квартирку в Бронксе, носит в кожаной куртке пачку Newport (которая всегда отдает ужасным ментолом) и обожает смешивать колу с второсортным бренди. Накахара Чуя всегда держит в поцарапанном красном Hotpoint несколько бутылок Budweiser, не переносит газеты и брюки-колокола в раздражающую слишком пеструю полоску, привязан к черным джинсам и водолазкам и слушает The Beatles на довольно старом Nordmende. Накахара Чуя привык прятать слишком яркие и выдающие его волосы под шляпой, ходить быстро, при этом не привлекая внимания, и проигрывать половину зарплаты в первый же день в баре просто из-за того, что слишком быстро напивается из-за дрянного виски. И у Накахары Чуи точно не было привычки ходить по четвергам на кладбище. По четвергам — потому что он умер в четверг. У Накахары Чуи была работа, позволяющая ему позволить лишнюю бутылку ликера, не марать руки лишний раз и при этом быть достаточно отдаленным от всей грязи, с которой обычно сталкиваются его знакомые. Можно даже сказать, что его работа как раз и была причиной того, что он до сих пор в принципе жив. Потому что хорошего оценщика сейчас найти ой как не просто. Он забраковал картину, контрабандой привезенную из Парижа. Бровью не повел на тут же приставленный к шее нож, истеричные вопли и явное недовольство Босса. Поморщился, стряхивая с кожаного плаща пепел и чью-то слюну, и еще раз посмотрел на полотно, пожав плечами. Его вердикт не изменился. Едва заметные волоски от дешевых кистей, противный, едва различимый запах дешевой краски, да и в целом полотно, не имеющее сходства… Ни с чем. Он курит в такси, едва приоткрыв окно. Обивку сидения и длинные рукава плаща заливает дождь, но ему все равно. Его легкие пропитаны дешевыми ментоловыми Newport, по венам течет Braulio, а вместо мыслей — мескалин. На запястье под неработающими часами старые шрамы, в бумажнике пара хрустящих сотен, а в квартире пусто, если не считать крыс за стенкой и ключи от доджа возле плиты. В бардачке машины валяются чужие права и фальшивый паспорт, на заднем сидении коробочка со счастьем, а на пассажирском сидении целый блок сигарет. Нагретый асфальт вместо пепельницы, какие-то автоматические перекусы пережаренной картошкой и молочными коктейлями на заправках, когда с удивлением обнаруживается, что кончается бензин, Желтая Субмарина по радио и в жизни на каждой остановке где-нибудь в мотеле, в который можно войти, кажется, только с самокруткой в зубах. Через три дня на заднем сидении появляется гремящий ящик с противным ромом, текилой и конечно же пивом. От каждого красного дивана в кафе на заправке начинают болеть глаза, кофе кажется безвкусным, а «Venus» уже выучена наизусть. В Индианаполисе снова знойно, душно и противно. Хочется забить на этот чертов красный додж (снова), бросить с ключами в ближайшей подворотне и уехать на первом попавшемся поезде. Улицы словно пропахли марихуаной, асфальт кажется засыпан кокаином и табаком, а в каждом третьем окне явно оргия. Из пустых пачек из-под сигарет можно сложить домик. Который развалиться так же легко, как и чья-то жизнь. По пачкам проезжается Линкольн, сравнивая их с землей и пылью. Накахара Чуя не был в Индианаполисе ровно два года. За два года ничего не изменилось. Город все еще внушал отвращение, казался слишком откровенным отражением творившегося вокруг, некой смеси наркоты и алкоголя, из которых возвели город, напоминающий дрянную галлюцинацию. На заднем сидении точно такая же коробочка с ЛСД, точно такой же пакет марихуаны, тот же самый красный додж и две бутылки уже изрядно перегревшегося в машине пива. Только теперь на одного. Два года назад по радио так же крутили «Сан-Франциско» Скотта Маккензи, только тогда воспаленному сознанию это казалось смешным. Два года назад «be sure to wear some flowers in your hair» действительно выглядело не таким уж тупым. Два года назад был кто-то действительно тупой, кто на полном серьезе пытался воплотить эту строчку в жизнь, изрядно перебрав с марихуаной. Сейчас это вряд ли возможно. Скотт Маккензи кажется слишком оптимистичным для этого отвратительного душного города, в настолько короткие волосы в жизни ничего не вплести, а пиво, помноженное на два, теперь исключительно на одного. Кажется, даже он сам хотел насмешливо напомнить самому себе, что жизнь его ничему не учит. Но Он умер не от сигарет и травы, поэтому он продолжает закручивать небольшие бутылочки из-под ликера, в которых скапливаются даже не всегда докуренные до конца сигареты. Его застрелили меньше года назад. Не угодил кому-то. Слишком насмешливыми заявлениями, развязным поведением, наплевательскому отношению к окружающим и взглядом, как будто кричащем о том, что ему все равно, если его убьют. Он даже не сделал ничего такого. Не нападал, не утаивал очередной пакет с порошком, не выдал кого-то ради веселья. Один простой выстрел поздно ночью, когда Он возвращался из бара. Он почти не пил в тот вечер. После него остались только пачка денег, ушедшая на похороны, и красный додж. Единственное, что Он, наверное, действительно любил. Накахара Чуя пару секунд смотрит на сигарету, пытаясь сфокусироваться, а потом, так и не поджигая, бросает ее во вскрытую и не до конца допитую бутылку с пивом. Он бы в жизни не купил себе красный додж. Он ужасно раздражал, хрипло и фальшиво подпевая дурацким песням по радио, курил дорогущие Marlboro, часто попадал в отделение, потому что пытался станцевать твист под кайфом посреди улицы, и никогда не скрывал, что чувствует, что этот мир его не принимает. Не дрожащими руками фанатично пытался вплетать в волосы сухие цветы, немного тупо шутил про политику и обожал эти дурацкие заправки, пропахшие бензином и пережаренной картошкой. Часто облокачивался, переваливаясь через коробку передач, чтобы бессвязно нести какой-то бред про Россию и бутерброды на заправке, умудрялся везде найти наркотики и проблемы и терпеть не мог ходить пешком. Носил эти дурацкие рубашки в полоску, которые вечно мялись из-за сна (скорее отключки) на пассажирским сидении, абсолютно дурацкий бежевый плащ и скрипящие при каждом шаге ботинки, которые превращали его в клоуна. И не понимал время, деньги и свое существование. У Накахары Чуи не было никаких зависимостей. Он точно не цеплялся за свою потертую кожаную куртку, не прятался от прохожих за закрытой одеждой и шляпой, сдвинутой на красные глаза, не жил на одном пиве, чтобы не продавать ненавистный ему додж, и точно ни разу не ходил на кладбище. Он точно не помнил, в какой день не стало Осаму Дазая, какой виски он пил в тот вечер и на какой улице нашли тело. Он точно просто забыл избавиться от чужих прав, забытых в бардачке, парочки дисков и одной единственной в принципе когда-либо существовавшей фотографии, сложенной в потрепанном кошельке. У Накахары Чуи не было никаких зависимостей. Скорее всего потому, что Накахары Чуи в принципе не было. Вместо него были лишь ментоловые Newport, немного терпкий Ballantine’s и коробочка с марками на заднем сидении красного сверкающего доджа, из которого играла «San-Francisco» Скотта Маккензи.