о цветах и страхах

В первый раз Рома дарит ему цветы тогда, когда он чего угодно ожидает, но не этого. Белые лепестки подснежников маячат перед глазами, и Антон смотрит на них в шоке искреннем, должно быть, чересчур уж явном. Что поделать, эмоций скрывать он никогда не умел. Да и, признаться, до этого момента вполне всерьёз думал, что новый приятель из-за спины достанет вовсе не букет. «Лучше б и правда был нож» — проносится в голове иррациональная мысль, ухватиться за которую он почему-то не пытается. Антон почти уверен, что это все еще подстава, проверка, издевательство — всегда нужно быть готовым к худшему. Но судя по случившемуся представлению и стремительно краснеющим мочкам ушей Ромки (хотя это от мороза, наверное), все далеко не так просто. Мысли мешаются в голове, отказываясь складываться в единую картину. Петров оглядывает Пятифана и протягиваемые цветы теперь уже недоверчиво, ожидая следующих действий одноклассника. Конечно же, он не будет их принимать, чтобы не выставить себя дураком. Что тут думать! Но непредсказуемый Ромка зачем-то фыркает, неловко прокашливается и, быстро взглянув на Бяшу, выдаёт: — Можно тебя проводить? Антон чудом удерживает себя в руках, не давая челюсти уехать вниз. Да что за чертовщина происходит? Цветов он все еще не принимает и не собирается, а очень скоро узнаёт от непонятно смущенного и раздражённого Ромки, что предназначены они для «первой скрипки школы». Сердце отзывается испуганным ударом по рёбрам: Антон уверен, что Полина ему нравится. Ромка в его глазах тут же становится соперником, и раздражение вперемешку с обидой на чужом лице вдруг порождает догадку пугающую, неприятную. Что, если он каким-то образом узнал про их недавнюю встречу в закутке? Что, если догадался, что Антон — его конкурент? «Нет, — думает Петров, — так бы он, наверное, уже давно меня избил, если не хуже.» Потоптавшись на месте ещё немного, они, наконец, неловко прощаются и расходятся. Остаток дня в голове вертится произошедшее и смутное чувство злорадства при воспоминании о раздраженном Ромкином лице: наверное, провал с Антоном заставил его передумать с этим подкатом к Полине.

***

Второй раз случается примерно тогда, когда снег постепенно начинает таять, и зима уходит из леса. Они все еще не совсем друзья. Быть может, Антон просто боится употреблять это слово, но называть им двух главных гопников школы так себе затея, это понимает даже он сам. Тем более, Пятифана с Бяшей хлебом не корми, дай до слабых докопаться — ещё один очевидный минус, к которому он предпочитает не иметь отношения. Единственным выдающимся плюсом общения с ними является почти полное отсутствие нападок попритихшего Семена, да и, что уж говорить, приятельское отношение к нему их самих. Кто знает, во что эти бандиты превратили бы его школьную жизнь, если б не та давнишняя встреча в лесу. Иногда, правда, Антон все же чувствует на себе долгий, пристальный взгляд Ромки, и невольно ёжится. Ведь прекратить общение с Полиной не получается, как ни крути, она всегда сама начинает разговор, а Петров не смеет сопротивляться. Но всякий раз, когда Антон, почувствовав взгляд, борет себя и смотрит в ответ, Рома делает вид, будто ничего не произошло. Сказать, что это напрягает — ничего не сказать. Но Петров разумно рассчитывает силы, ещё раз смотрит в сторону Полины и осторожно прислушивается к негромкому стуку своего сердца. Сердце свой ритм не учащает ни тогда, когда Полина за несколько рядов парт перед ним, ни даже тогда, когда они наедине, прячущиеся в тёмном закутке у раздевалки. Оно бьётся тихо и ровно, в такт её тёплому ежевичному дыханию на его щеке, и Антон думает, что, возможно, что-то перепутал. Полина напоминает ему сестру, Олю. С ними обеими спокойно и уютно вот так прятаться от всего мира и разговаривать обо всём и ни о чем, а ещё их смех согревает нечто важное внутри. Антон достаточно умён, чтобы в конце концов правильно распознать свои чувства. Вскоре он приходит к выводу, что уж если ему и придётся драться с Ромкой из-за подруги, то только в случае того, если Пятифан её обидит. А он, к слову, с того раза так и не предпринимает никаких попыток к ней подкатить. От этого Антону порой даже становится жаль его. Ведь когда не взгляни, Рома кажется ему задумчивым, иногда раздраженным без видимых причин; в целом — влюблённым. В конце концов, Петров решает помочь тому, как приятелю, хотя бы разговором. В этот день солнце светит особенно ярко, мягко согревая лицо и улучшая настроение, а Полина занята на своём кружке. Идеальное время для беседы, хоть Антон все ещё неуверен, что его просто-напросто не пошлют. Когда он находит их с Бяшей на излюбленном месте за школой, грудь ходит ходуном от бега и, как ни странно, неясной решимости. — Ты че это, Тошка, в бегуны податься решил, на? — насмешливо спрашивает Бяша, но и он, в целом, выглядит удивленным, что уж говорить о лице Пятифана. Антон перестал соглашаться ходить с ними по закуткам ещё с того самого раза, помня и о собственном испуге, и о случае с полароидом. «Чё это с тобой?» — так и читается на их лицах, и мальчик не может сдержать смешок. — Да вот, — отдышавшись, говорит он и пытается вспомнить заготовленные слова, — Поговорить хотел. — Ты насчёт сигарет передумал или как? — прокуренным голосом интересуется Ромка без видимого интереса, и тушит брошенный на землю окурок носком ботинка. — Выкладывай уже. Антон мешкается, в замешательстве перебирает пальцы. Спросить вот так, сразу? Но ведь они не столь близки для подобных вопросов. Что, если Ромка не так поймёт? Да и Бяшка мешается… — Ну? — подначивает Пятифан в нетерпении, пока Петров отрешенно следит за неровными каракулями чужого ботинка на тонком слое коричневого снега. — Я, это… — мямлит было он, но вдруг вспоминает, как подобная манера речи не по нраву Ромке. Кашлянув решительно, продолжает, — Подумал просто, что давно мы по-нормальному не разговаривали. Вот и решил вас найти… — А, так значит теперь тебе интересно с нами стало, на? — с лёгкой ноткой обиды в голосе вмешивается Бяша. Антон смотрит на него в недоумении. Что это должно значить? Неужели они обижаются на то, что он с ними не тусуется? Но ведь Антон сразу сказал, что все эти криминальные «дельца» ему не по нраву. Не так грубо, конечно, но всё же… — Вот-вот, — подхватывает между тем Ромка, — Мы-то думаем, тебе, Тох, дела до нас нет, а оно вон как. Антон негромко хмыкает. Кто знает, может, он бы и предпочёл не иметь к этим двоим никакого отношения. Но это решение, в любом случае, следовало принимать в самом начале, когда было ещё не слишком поздно. — Ерунда какая-то, — говорит он преувеличенно весело, — Вы ведь по домам сейчас? Пошли вместе. Рома с Бяшей соглашаются как-то слишком быстро, но Антона это не волнует. Они уже ходили вместе пару раз, когда обстоятельства складывались, так почему бы и нет? Тем более, по дороге они как раз разойдутся с Бяшей и останутся наедине. Вот тогда-то и можно будет спросить насчет Полины. Напряжённая атмосфера спадает сразу после того, как оттаивает Бяша. Тот говорит много и едва понятно, так что слушает его Петров вполуха. Рома же молчит, но, по крайней мере, вроде не злится. Уже хорошо. — Ну пацаны, пора мне, на! — вскоре осведомляет их бурятенок, и Антон одновременно рад и не рад тому, что момент истины настал. Может, безопаснее было все-таки при Бяше? Ведь если Ромка по настоящему разозлится, где гарантия, что Антона не изобьют?.. Попрощавшись с Бяшкой, они ещё пару минут идут в полном молчании. Антону оно кажется неловким и неуютным, так что он поднимает взгляд на одноклассника — убедиться, что не совершит роковую ошибку, если решит открыть рот. Рома выглядит странно. Его плечи напряжены, брови едва нахмурены, словно ему неприятно находиться здесь. А может, просто замёрз. Или все-таки злится за ещё сильнее покалеченную команду «Вольтрона»? Ладно, была не была. Разве не он сам решил, что именно сегодня обязательно заговорит об этом? Антон вдыхает побольше воздуха, устремляет взгляд под ноги и открывает рот… Но как раз в этот момент его хватают за рукав, останавливая. — Тох, подожди-ка. Взгляд у Ромы бегающий, какой-то обречённый, словно он в эту минуту усиленно борется с чем-то внутри. С самим собой?.. А ещё одна его рука знакомо заведена за спину. «Ну, теперь-то точно не нож», — думает Антон, уже догадываясь, что за всем этим последует. Может, Ромка таким образом сам перейдёт к теме Полины? Иначе зачем ему дарить Антону цветы, правда? Тогда уж пусть репетирует, как хочет, Слава Богу, что все само разрешилось. На сей раз в руке Пятифана, выведенной из-за спины дерганым жестом, оказывается уже не букет, а один цветок, явно бегло сорванный. И когда только успел? — Я тебе хотел сказать… — начинает Рома, но обрывает себя на полуслове. Затем продолжает скомканно, — Ну, ты, короче… Это. — он хмурится, с досадой поджимает губы, не глядя на Антона, — С тобой все так сложно. Пиздец. Антон хочет что-то сказать, как-то поддержать снова потерпевшего неудачу приятеля, но Ромка вдруг сплевывает на землю, а затем комкает цветок в кулаке и бросает его туда же. Напоследок придавливает ботинком с неоправданной, как кажется Антону, жестокостью. Хочется спросить: «Почему?». Но он благоразумно молчит. — Даже не комментируй. — рычит Пятифан озлобленно и, повернувшись спиной столь резко, что Петрова обдает прохладой, шагает вперёд. — Это просто смешно. Блять. Остаток расстояния до дома Ромы они проходят молча.

***

Третий раз случается уже в конце восьмого класса. Теперь они уж точно друзья. Они часто ходят домой вместе, довольно часто делятся переживаниями, выручают друг друга в нужный момент. Но самое главное, проказы бандитской составляющей команды «Вольтрона» за это время успевают сойти на нет почти полностью, и Антон не совсем уверен, в чем конкретно заключается причина. Может, Ромка действительно все обдумал и решил остепениться? На Бяшкин счёт и комментариев не надо: куда Пятифан, туда и он. Наступившие летние каникулы, как и в прошлом и позапрошлом году, приносят долгожданное облегчение, освобождая от учёбы и даря ощущение безопасности. Все-таки в зимнее время лес, через который Антону приходится ходить волей-неволей, напрягает значительно больше. А может, так только кажется. Но лето так или иначе является его любимым временем года, поэтому о «напрягающей» составляющей, будто приклееной к этому месту, мальчик старается не думать. С Полиной они, официально, лучшие друзья. Им даже можно не прятаться больше по закуткам, боясь оказаться замеченными вездесущей сплетницей Катькой или, в случае Антона, ревнивцем Ромкой. Все в школе давно принимают это как факт, и даже упомянутый Ромка (с которым на эту тему Петров так и не говорил серьёзно после того случая) относится спокойно, без всяких там ножей и ущерба целостности «Вольтрона». Потому так уж выходит, что в последний день учебного года они идут все вместе. Просто он пообещал пацанам, а Полина как раз свободна от кружка и обидится в случае отказа, поэтому… Поэтому, наверное, все выливается в то, во что выливается. И поначалу ведь идёт хорошо, всем, вроде, комфортно, но потом Полина решает переключиться с болтуна Бяши на Ромку, заставляя сердце Антона замереть в страхе. — А ты, Ромочка? Тоже джаз любишь? — переводит Полина взгляд на человека, который Антону в данный момент кажется медленно тикающей часовой бомбой — того и гляди, взорвётся. Но то, что происходит дальше, внезапно нисколько не вяжется с образом уже подзабытого, влюблённого Ромы из двухлетнего прошлого, которого он запомнил. Потому что Рома не смущается ни на грамм. Не краснеет, не бледнеет, не хмурится даже — только смотрит на объект своего воздыхания в ответ так спокойно, словно в первый раз, и отвечает вопросом на вопрос: — Не понял? С чего бы? Антону хочется расхохотаться. А ещё хорошенько потрясти друга за плечи, может хоть так получится понять наконец, как и что творится в этой дурной голове. Потому что, ну, кто в здравом уме будет так себя вести с любимой? На фоне этих размышлений он ловит себя на том, что пялится чересчур шокированно, и, пока слышит скомканные Полинины оправдания, натыкается на острый, как лезвие, Ромкин взгляд. Тот смотрит чуть исподлобья, долго, будто бы изучающе, и Антон вдруг понимает, что именно такой вот взгляд никак не мог поймать в самом начале, хоть неизменно чувствовал на себе. Но тогда ему было объяснение, простое, как день, а сейчас?.. Наверное, сейчас все тоже из-за Полины. Антон гулко сглатывает и отводит глаза первым. Да, разумеется, это лишь безмолвное послание из разряда: «Слышь, Тоха, только попробуй хоть как-то выдать». Но почему… от этой мысли так неприятно? Почему ему все ещё чудится, что Ромка продолжает смотреть? Чушь. Антон борется с собой и, чтобы отвлечься, поворачивается к Бяше. Зря. Потому что странное выражение лица, столь редкостное для одноклассника, кажется понимающим, пусть и несколько сконфуженным. Оно похоже на то самое выражение, когда Антон месяц назад посеял очки во второй в жизни раз. «Че, опять двадцать пять что ли, на?» — повисает невысказанным в воздухе, а затем Бяша просто становится собой, развеивая все наваждение. Испускает, шепелявя, ему на ухо дурацкую шутку про «жениха и невесту», при этом глядя, на Антоново удивление, вовсе не на названных, выбившихся вперёд. Затем издаёт смешок и сообщает доверительно: — Пойдём-ка нагоним их, Тошка, а то вдруг Ромка в руках себя не удержит, на, — и смеётся громче, хитро поблескивает глазками так, будто глаголит сейчас о том, о чем знает куда больше Антонового, откровенно этим дразнясь. А Петрову обидно, между прочим, ведь он, наивный, думает, что тайн у них нет. А эти двое, значит, о Полинке все-таки между собой шушукаются… Впрочем, вдруг виной их с Антоном дружба?.. — Вы че застряли-то там? — слышится голос Пятифана, и теперь это уж точно сигнал о подмоге. Первым, как обычно, прощается Бяша. С Полиной идти чуть дольше, но, слава Богу, Роме это делать в одиночку не придётся. Антон спасёт и выручит, как вылитый храбрый рыцарь… Стоп. И когда ж это были времена, когда фантазии с рыцарями и принцессами посвящались только Полине? С Ромкой же… Абсурд. Почему он вообще об этом думает. — Ладно уж, мальчики, пока. Классных вам каникул! — прощается внезапно Полина, остановившись, и потерявшийся в своих мыслях Петров неуклюже в неё врезается, едва не сбивая с ног. Та лишь смеётся, и то ли неправильно случившееся расценивает, то ли что-то ещё, но от следующего её действия кровь в Антоновых жилах стынет. Полина его обнимает. Прямо при Ромке. Да это ж как тряпкой красной помахать перед быком! Конечно, одноклассница не может знать о последствиях, но… Ладно, спокойно, ничего страшного. Антон уже не тот трусишка, да и они с Ромкой, вроде как, полноценные друзья. Так что такого, если это дружеский жест, правильно? — И тебе. — Петров хлопает её по спине, неловко, коротко, затем отстраняется, избегая смотреть на Пятифана. Нервно поправляет очки. — Классных… каникул. Да. Подруга тихо хихикает над ним и, напоследок кивнув Роме, исчезает за дверью своего дома. А Антону под землю хочется провалиться так, что чешутся пятки. Сейчас он повернётся, и ему точно ничего не будет, да ведь? Ну почему он вообще все ещё продолжает ждать подвоха? — Ну ты чего застыл? — слышит он за спиной удаляющийся уже голос, и от удивления хлопает глазами. Вот так просто? Даже не злится? Действительно, когда он поворачивается и нагоняет друга, тот абсолютно спокоен, словно ничего не случилось. Идёт, глядя строго перед собой. Однако, когда Антон собирается заговорить, тот резко прерывает его одним движением головы. Петрова тут же накрывает смутное чувство дежавю и чего-то ещё, легкого, как воздушный шарик, такого же воодушевленного. Предвкушение? Антон, следуя чужому примеру, останавливается на месте, а затем машинально бросает взгляд на чужие руки. Те запрятаны в карманы, пока их обладатель… Он сглатывает во второй раз, чувствуя воздушный шарик уже где-то в районе лёгких. Потому что Ромка снова похож на того, позабытого себя — пылающего мочками ушей, поджавшего губы в тонкую полоску, он неотрывно сверлит глазами землю и глубоко вздыхает. — Может, хоть теперь-то ты?.. — не договаривает. Проводит пятерней по волосам, взъерошивая их, сводит к переносице брови, и приевшимся уже жестом вытаскивает из кармана несколько слегка помятых одуванчиков. «Подыграешь?» — мысленно заканчивает за него фразу Антон, решая здесь и сейчас оставить все вопросы на потом. Почему Рома смущается при нём, но не при Полине? Почему столь долго медлит? Почему никак не отреагировал на случившееся? Антон чувствует, что все это конкретно сейчас — неважно. Есть только этот момент, который на сей раз портить, почему-то, совсем не хочется. И он подыгрывает. Улыбается вполне искренне, принимая цветы так, словно они на самом деле ему. А после, повинуясь какому-то внутреннему порыву, делает шаг ближе к Роме и говорит тихо, почти в ухо: — Спасибо тебе, Ромочка. И то ли имитирование Полины удаётся ему так хорошо, то ли действует то самое прозвище, но Рома отскакивает от него, как ошпаренный. Лицо его при этом горит так ярко, что, кажется, сейчас взорвётся, а ещё оно кажется Антону крайне забавным. И почему такая реакция, может, он не оценил шутку, или… — Т-ты… — заикается друг, тыча в него пальцем, как в какое-то диковинное существо, — Ты больше так не делай, понял, мать твою?! Я тебе не… Я не… — он тяжело дышит, будто силясь подобрать нужное слово, но после махает рукой и в конце концов выдаёт устало, — Просто не делай. А когда он совсем отворачивается, согнувшись привычно и шагая вперёд, Антон смакует внутри себя чувство, расцветающее в груди медленными потоками тепла — ранее неведанное, но неуловимо знакомое. Оно кажется родным, словно уже давно с ним, но в то же время чужеродным, неправильным. Его хочется откинуть куда подальше и спрятать поглубже внутри. Антон сжимает тонкие стебли в своих пальцах, ощущая, как вместе с ними также пребольно сжимается что-то в груди. Потому что такой реакции на все произошедшее у него не должно быть. Потому что он, кажется, забылся, возомнил из себя непонятно кого… Потому что он — не Полина.

***

Еще два года пролетают столь незаметно, что на очередном своём дне рождения Антон смотрит на цифру «16» на торте чуть ли не с ужасом. Близятся экзамены, в лесу постепенно холодает, а Рома перестаёт дарить ему цветы. Да, именно так, и при этом этот мудак так и не начинает встречаться с Полькой — порой Антон даже думает, что переживает обо всём этом куда больше, чем сам Пятифан. Хотя ладно, чего уж там скрывать. Переживает. Потому что глубоко-глубоко внутри всё потаенное гложет, иголочками скользит по поверхности кожи, колется и отдаёт электричеством едва ли не при каждом вскользь брошенном взгляде, которых, на минуточку, не мало. Они ведь друзья, лучшие друзья, а для друзей это совершенно нормально — смотреть, касаться, смеяться вместе, и Антон чувствует себя преступником. Преступником, потому что крадёт. Крадёт каждую улыбку, подаренную Оле, с которой Рома успешно подружился, крадёт дружеские похлопывания по плечу, крадёт даже эти стыдливые взгляды в раздевалке, после которых становится плохо и душно. К р а д ё т, потому что принадлежать это все должно не ему. Он влип, так влип, о Боже, лучше бы его изначально просто утащила та сова из считалочки, которой в здешних краях пугают детей. А Ромке хоть бы хны. Ромка даже попыток подкатить к Полине по-прежнему не предпринимает, хотя значительно продвинулся в общении с ней — и Антон слегка эгоистично раздумывает о том, что было бы легче, если б эти двое встречались. Не было б тогда соблазна даже смотреть в его сторону. Наверное. Антону выть хочется и иногда, — совсем редко, — плакать. Он занимает себя уроками, уделяет больше времени Оле, но хриплый Ромкин голос по итогу все равно ловит его, и неважно, по телефону или в реальной жизни, потому что реакция совершенно одинаковая. Антон себя полным дураком чувствует, но поделать ничего не может. И когда Ромка в очередной раз остаётся у них дома на ночёвку, куда-то сбагрив Бяшу (хотя Бяша, вроде, сам куда-то сбагривается чуть что с недавнего времени), Антон кое-как справляется со своим глупым сердцем и порывами. Потому что вот он, Рома, лежит рядом с ним по наработанной привычке, и обоих, казалось бы, не должно уже это смущать, но Антона (вот так сюрприз!) смущает. И неправильно то, как хочется зарыться пальцами в Ромкины волосы, придвинуться ближе, начать разговор не о какой-то там новой приставке, а о чём-то куда более личном… Н е п р а в и л ь н о. Что бы сказала Полина? Оля?.. Про родителей и думать не хочется. Они бы точно никогда не поняли. — …тох. Антоха. Слышишь ты меня или нет? — А?.. Антон приходит в себя, тут же понимая, что выдаёт себя сбившимся от волнения дыханием, и пытается успокоиться. Ну же, давай, думай. О чем он говорил, пока ты, придурочный, на рот его пялился? Хочется застонать от досады и спрятать лицо в ладонях, но он держится. В итоге виновато пожимает плечами, мол, извини, брат, не расслышал. — Да я говорил, что вспомнил тут… про вещь одну. — Ромка выглядит неожиданно загадочным, таинственным, словно задумал нечто поистине грандиозное. Уголки его губ расплываются в улыбке, и он встаёт с кровати, бредёт к столу с наваленными на нём учебниками (до этого они, с наставления Антона, занимались уроками), и ищет что-то в своей сумке. Петров смотрит непонятливо, гадая, что такого Ромка опять придумал, а уже в следующий момент видит его с заведенной за спину рукой. «Быть этого не может. Просто не может. Зачем бы ему сейчас?..» Но закончить мысленный процесс Пятифан не даёт: в мгновение ока забирается на постель с коленями, тянет Антона на себя свободной рукой. — Поднимись-ка. — просит тихо, скалится зачем-то, глядя неотрывно-внимательно, и Антон понимает, что именно этот взгляд обжигает все нутро, раскалённой лавой бежит по венам, не давая сделать полноценный вдох. Скорее автоматически, не думая, он повинуется, садится перед ним и ждёт продолжения, о котором заранее догадывается. — Слушай, — от тихого голоса, почти шёпота, кожу покрывают мурашки. — Я пиздец долго боялся, как трус, все не решался и не решался… — он отводит взгляд, сглатывает, на мгновение превращаясь в того мелкого, потерянного бандюгана, что когда-то давно отбирал полароид у младшеклассника, — Но меня это все уже просто достало. Короче, на этот раз я не буду убегать. И вытаскивает из-за спины букет подснежников — такой же, как в самый первый раз, только больше и будто даже симпатичнее. Антон же смотрит на него, думая лишь о том, что действительно может не выдержать прямо здесь и сейчас. Треснет наконец оболочка, вырвутся жалкие, отвратительно невзаимные чувства, и тут же разобьются о выражение предательства и отвращения на Ромином лице. А потом тот, наверное, закричит на него, или сразу полезет с кулаками, сбегутся на шум перепуганные родители с Олей, а там… — Антон. — он вдруг чувствует крепкую, сильную хватку на своём запястье, едва не дергаясь от звука полного своего имени. Рома почти никогда так его не называет. — Если вздумал, что можешь меня игнорить, как в тот раз, то знай — я могу и забить на то, что мы друзья. Но все, что может выдавить из себя Антон в ответ — это слабое подобие смешка. То ли над собой, то ли над всей этой смехотворной ситуацией в целом, он сам не знает. Слезы все же наворачиваются на глаза, и он с трудом их проглатывает. Докатился, просто прелестно. — Рома, — сипло выдаёт он, слабо пытаясь вырваться, а когда это не удаётся, понимает, что ярость уже кипит в ушах, перемешивая мысли. — Рома, лучше отпусти. — С хуя ли? Голос Пятифана неожиданно звучит так, будто совсем ему не принадлежит. Дикий, озлобленный, он куда больше смахивает на рычание, пускай и тихое. Хватка на запястье становится ещё сильнее. — О нет, Тошка, ты меня идиотом не выставишь, не выйдет. Я сказал. Быстро. Взял. Цветы. Наконец, Антон не выдерживает. Плотину прорывает, последние тормоза сносит, и он уже физически не может остановиться. — Значит так, да? Идиотом показаться не хочется? — воспользовавшись чужим замешательством и приложив усилие, он все же вырывается из хватки. — А ты вообще пытался хоть раз думать не о себе?! О моих чувствах, к примеру, думать не пытался, шутник хренов?! Рома выглядит теперь уже по-настоящему ошарашенным. Он открывает было рот, но Антон не даёт вставить слово: — Ну конечно, зачем это делать! Антон же стерпит, поймёт… И плевать, что там этот чмошник чувствует… А он, а я!.. Да знаешь, что! — он пододвигается ближе и чеканит в самое лицо. Ему уже глубоко плевать на свои глаза на мокром месте, на открыто демонстрируемую слабость. — Ты полностью прав. Ты был трусом. Да неужели настолько сложно просто взять и подкатить к девушке, которая нравится? Тем более, к такой, как Полина?! Антон замолкает и следит за реакцией на свои слова, тяжело дыша. Но её не следует. Просто не следует. Ни через минуту, ни через две. Все это время они сидят и смотрят друг на друга. Петров — дико, разъяренно и вымученно, а Пятифан… Пятифан, вроде как… Вообще никак. Да что такое? И тут Ромка начинает смеяться. То есть, серьёзно, смеяться. Заливисто, громко и как-то обречённо — словно поверить не может в то, насколько причина его смеха реальна. — Чего это ты?.. — потерянно спрашивает Антон, приходя в себя. Успокаиваясь. Пятифан откладывает злосчастные цветы куда подальше, утирает выступившую от смеха слезу. А затем вдруг наклоняется и утыкается лбом Антону в плечо, глубоко, надрывисто вдыхая и выдыхая. — Цветы, Антох. Они не для Полины. Никогда для неё не были. — бормочет он едва слышно, но каждое слово оглушительным звоном отдаётся в сознании Петрова. — В тот день я первую пришедшую в голову причину назвал. Антону хочется разрыдаться навзрыд. Больше — избить придурка. Ещё больше — взять его лицо в руки, обнять, и вот так просто стереть всю причиненную за эти годы собой и им самим столь идиотским способом, боль.

***

И пусть он знает, что вот так легко этого не выйдет, он думает, что готов попробовать и более длительные варианты. Хотя бы потому, что Рома стоит того ровно настолько, насколько они оба, как по итогу оказалось, стоят друг друга.