Laut verkünde deine Freude

Тридцать семь минут до полуночи. Ты скрылась в покоях, убедившись, что служанка спит крепким сном. Погасила все свечи. Распахнула окно, впуская в комнату свет луны и ветер, исполненный розовых и ванильных оттенков. Повела плечами - то ли от холода, но быть может, что от волнения. Повернув ключ в незаметной стенной расселине, ты прикоснулась к раме старинной гравюры. Изображение — подарок художника твоему отцу. Пейзаж запустелого поля, очерченного холмистой грядой. Коленопреклонный рыцарь, возложивший ладони в латных перчатках на эфес меча. Глаза его были закрыты, сжаты тонкие губы. По телу, облачённому в сплошной латный доспех, пёстрою лентой кралось гибкое тело змеи. Старый барон рассказывал, как мастер высекал искры из пальцев и не покидал своей мастерской неделями, вцепившись в гравер с жадностью дикого зверя. Или одержимостью, присущей святому? Как знать... Художник пропал, оставив жилище, инструменты и полузабытое имя. Твои тонкие пальцы, дрогнув на миг, уверенно обняли холодное, резное дерево. Когда-то эта поверхность была гладкой, но сколько следов оставило на ней время..! Щелчок. Изображение качнулось. Гравюра вместе с плотной основой отошла от стены с тихим скрипом, присущим лишь редко отворяемой двери. За гравюрой - маленький чулан, щербина в старой кирпичной кладке. Внутри тайника — пара предметов. Книга. Она первый твой ключ — тяжёлый, окутанный в дерево и словно дышащий стариною. Ключ-лабиринт, ключ-загадка, содержащий множество путей в самом себе. Её касались десятки рук, её пожирали десятки глаз, сотни пальцев осторожно листали страницы. Книга возжигала свет и отворяла веки. Кинжал в кожаных ножнах. Второй ключ — простой и точный, как мимолётный взгляд, как вспышка молнии посреди ясного неба. Заклятый металл, который брали, тайком крестясь, и с выдохом облегчения возвращали на место. Практически каждый раз, но только не сегодня. Ты никогда не посягала на положение Рыцаря — и он платил тебе уважением. Высокородный молчаливый Змееносец долгие годы хранил в стене тайну. Ты осмотрела вычурный оклад фолианта и поверхность открывшейся ниши, убеждаясь, что не оставишь за гравюрой ни листочка (множество таковых было вложено в книгу). Не говоря ни слова, затворила тайник, выложив заветные вещи на столик и мельком поклонившись фигуре Рыцаря. Спрятала ключ от чулана на груди, а кинжал — у пояса. Охватила рукою книгу и оправила на лице вуаль. Я узнал твои шаги, ещё будучи у восточной, чёрной двери. Они добрались до слуха торопливой россыпью, стуком каблуков по паркету. Тук-тук-тук... Кажется, твой путь лежал через залу торжеств, ту самую, где стрельчатые окна, старинный рояль и горделивый гербовый щит, увитый каменными лентами, так красноречиво вещали о знатной крови твоих предков. "Est modus in rebus"! О, милое сердцу место! О белоснежный грифон, взирающий с зелёной гербовой глади! Образы кавалеров и роскошных дам на холстах в тяжких рамах! Дерево и мрамор, позолота и свечные огни, отражённые в десятках зеркал... Там звучали степенные вальсы и весёлые мазурки, кружились пары и мелькали ловкие слуги, разнося господам игристое вино. Барон любил принимать гостей. Вечера в его залах были известны всей округе. Я не остался исключением. Я улыбнулся ночному светилу, отступив от стены на площадку, залитую его лучами. Закрыл глаза, смакуя взвесь запахов роз и полуночной росы. Тридцать две минуты до полночи. Стук твоих каблуков замедлился, готовясь утихнуть за чёрной дверью. Ожидание столь томительно, ночь волшебна, но только один миг я мечтал украсть у неё!  Закат ещё догорал где-то за лесом на западе, но бледная Селена прочно заняла  полуночный престол. Горделивая? Нежная? А быть может... текучая? Лунный свет часто рисуют серебряным — первый день седмицы, узкий серп, и в то же время белый металл, изгоняющий нечистых. Так мог сказать, пожалуй, сам Фламель. Но, преклоняясь виденью мудрецов, где-то втайне я всегда считал Луну ртутью. Её сиянье напоминало жидкий холодный металл, имевший движение. Лунный свет делал всё, чего касался, иным — заострённым, тревожным, волнующим. Сейчас лучи Селены озаряли видимую мне стену поместья и флигель, участок вычурной ограды с воротами и посыпанную каменьями дорожку сада, столь заботливо выращенного твоею матушкой. "Мы можем назвать белизну жизнью, которая приходит только посредством воскрешения"... К реальности меня вернул стук засова. Я точно знал: твой дом был тих и пуст, осталась только Берта — но разве стоило горничной знать, куда направляется госпожа этой ночью? Миг — и рассыпались сотнями звёзд огни парадного зала. Шаг - остановилась на долю секунды небесная колесница Селены. Ночь замерла. Во всяком случае, так показалось мне. Полчаса. Я поклонился и стиснул твои пальцы, облачённые в чёрную бархатную перчатку. Пальцы левой руки, скрытой рукавом платья - вторая прижимала к груди заветную книгу. Ты не произнесла ни слова, не убрала с лица кружевной вуали, не произвела никакого приветственного действия, что мог бы заметить лунный свет. Только чуть крепче сжала мою руку. — Ты... помнишь слова, которые должна сказать? Ответом мне был короткий кивок. Движение, почти целиком украденное вуалью и шляпой. Удар хлыста, ржание, топот... Ворота заботливо отворены. Погашен фонарь экипажа. Не стоило будить Берту для таких дел, пусть спит в компании рыжего, толстого кота... За окном кабриолета качнулось небо и плавно, величественно поплыли стены твоего родного поместья. Вслед за ними - белая дорожка регулярного сада с упомянутыми мной прекрасными розами, кованая вязь ограды и ворот. Мягкий прыжок, ощутимое сотрясение. То лакей прыгнул на уступ моей кареты. Смышлённый малый... Мгновение - и кабриолет помчал нас прочь. Прочь — по залитой белым светом аллее, меж стройных кипарисовых рядов, горделивыми пиками устремившихся в небо. Всё дальше — к нестройным голосам ночных птиц, тревожным касаниям ветра и далёким путевым огонькам. Прямая стрела аллеи вывела экипаж в поля. Ряды кипарисов расступились, как в мгновение ока рассыпаются пики королевской стражи, покидающей дворец для несения караула. Вокруг лежали только округлые холмы. Тишина. Простор ветрам и белому свету... Дорога повела нас сквозь луга, заросшие вереском; плавные склоны холмов от его обилия отливали в свете Луны. Здесь и там поодаль встречались одинокие узловатые деревья, разрезавшие монотонность переливчатого рельефа. Хотел бы я видеть, как ночной ветер трепал их листву, как прятался в зарослях вереска и неглубоких лощинах! Но карета мчалась вперёд. Ночь была тиха. Почти бесшумно, не зажигая фонарей, шёл мой кабриолет. Только мягкий, монотонный стук копыт нарушал молчание мира. Ты сохраняла безмолвие, я находился где-то меж двух времён. В одном из них я сказал всё, что только мог, во втором ещё не отыскал ни слова. Молчали кучер и лакей на уступе кареты, молчал вороной в упряжи, и даже сама карета притихла, еле различимо поскрипывая рессорами. Раньше в этих местах паслись стада. Чудесней выгона, чем тучные луга в сердце охотничьих дворянских угодий, нельзя было и представить. Крестьяне вели животных на водопой к речушке, в которой по сей день еженощно отражаются звёзды. Скот отдыхал между холмов, дремали с ним пастухи, возвращаясь в селения у кромки леса только к вечеру. Хорошо ли, дурно ли, но это осталось в прошлом. Нынешнего владельца сих земель намного больше интересуют машины и пар, нежели годовой круг сельского промысла. Опустели пастушьи деревни и исчезла люцерна, уступив дорогу главному растению пустошей и равнин. "Так тому и быть" - подумалось мне. Проносятся года, текут декады, два росчерка пера меняют судьбы целых стран. Так почему словам, произнесённым в жаре клятвы, не повернуть людского рока? Пускай Змееносец молчал десятки лет — он не дал бы соврать. Я аккуратно принял из твоих рук фолиант. Увесистый том, как влитой, лег в ладони, повернулся в мою сторону изящный изгиб тульи шляпы. Только движения твоих пальцев, осторожные, но не столь тайные, чтоб не заметить их, говорили о клокочущем внутри тебя. — Всё будет хорошо. Мы... шли к этому дню так долго. Повесть завершена, осталось добавить виньетку. Ты справишься, — тихо произнёс я, расстилая на ладони расшитую, потрёпанную временем закладку книги. Кабриолет ощутимо дёрнулся и содрогнулся всем механическим существом. Раздался скрип, а после него — размеренный стук железа о камень. После — звон. Чистый и протяжный. Полночь. Под бой часов на башне старой ратуши, мой экипаж ступил на городской каменный мост. Двенадцать протяжных ударов. Двенадцать громов, привечавших ночь. Тяжёлый рукотворный медный столп возник и распался в середине мира, полного серебра и ртути. Отзвуки боя часов покатились по улицам, а мой верный кучер спешил за ними последовать. Город был пуст. Ни души. Только редкие огни фонарей да окон. Самые дома поддались сну, а улицы затихли, внимая грому бронзовых доспехов стражей. Двенадцать, двенадцать.. Кабриолет, минуя арку стены, помчался по узким мостовым, скрываясь в переулках, прячась под скатами крыш и теряясь в кронах раскидистых деревьев. Миновав торговую улицу с рядами закрытых лавок, экипаж выехал на главную площадь. Бело-лунный свет, сражаясь с жёлтыми отблесками живого огня, нашёл своё пристанище только здесь. Стены ратуши с часами на высокой башне, проплыв за окнами кареты, остались позади. Вороной, следуя чутким движениям возницы, свернул к району поместий. Ещё несколько минут прошло среди изогнутых улиц и гордых, величавых стен. Среди колонн и портиков, изящных оград, среди садов и шпилей... Кабриолет остановился лишь во дворе трехэтажного особняка, утопавшего в зелени. Ты посмотрела в окно, задержавши взгляд на озарённой луною белой стене. Я протянул тебе руку, помогая сойти, и сделал знак кучеру. Он дождётся нас под древесной сенью. Ни единому лишнему взору не нарушить покоя этих мест; кованые ворота запечатаны невидимой в ночи рукой. Двор был безжизненен, пуст и безмолвен, и сколь легко оказалось обмануться такой тишиной... — Мистер? Госпожа? Раздались звуки: голоса и стук подмёток о брусчатку. Лёгкий шорох, шелест ткани о ткань, а потом вновь голоса. Два низких и зрелых мужских, и с ними более тонкий, принадлежавший ещё совсем юноше. Чирк! Ты закрылась рукой, избегая внезапного, резкого света, залившего площадь перед особняком; Немудрено поступить так, оказавшись в отблесках трёх фонарей. Перчатка задержалась у вуали только на миг — не встретить нас попросту не могли. Кабриолет обступила группа теней, и я поклонился вышедшим навстречу братьям. Широкополые шляпы, фонари в вытянутых руках, мантии, наброшенные на плечи... — Мы ждали вас, — изрёк, шагнув вперёд, один из них. ... Я был свидетелем мистерии всего лишь трижды. Её глубоко аллегорический, иносказательный язык до сих пор во многом для меня неясен. Роль, отведённая мне в её вечер, была ключевой; если представить Таинство книгой, я оказался бы каллиграфическим пером на фоне прочих, контурных перьев (Мне надлежало предварить текст ярко-алой литерой, таким же движением завершить его. Таинство прямым образом касалось и меня). Но разве найдётся безумец, считающий, что перо сотворит элегию без авторской руки? Я не пытаюсь удержать в памяти всех оттенков, слившихся в мистерию; такое стремление будет сродни заблуждениям неопытного адепта. Лучше я сохраню в своём сердце мгновения, ставшие путеводной звездой двух судеб. Я помню дрожащий живой огонь и убранство тонувших в сумерках залов, сквозь которые нас проводили. Еле заметное движение твоей вуали и мантии братьев из багряного вельвета, в какие нас облекли, велев ожидать. Высокую, статную фигуру, что движением головы пригласила нас следовать ниже. Мастер отворил нижний уровень особняка — его каменное величавое сердце. То был полусферический обширный зал, подобный куполу римского Пантеона. Сложенные из гранита стены, холодный пол, выполненный узором увесистых плит. Посередине — ступенчатый подиум с кафедрой. Алтарем. Жертвенником. Чем угодно, достойным зваться "святая святых" под сенью длинных драперий, познавших дыхание времени. Всё было готово, кругом висела тишина, нарушаемая только тихими шагами наших спутников. Круглый свод зала прятялся во мраке, лишь тени метались по стенам — всё от живого огня, от полутора дюжен свечей. Серый зернистый камень, сочно-багровая ткань и золотистые знаки — глаза, треугольники, розы... Фигуры в мантиях собрались в широкий, в одной точке разорванный круг, содержащий в сердцевине кафедру. Преклонили головы к свечам в своих руках. Каждый из них был, как все, и все они вместе стояли не двигаясь, словно отдельно взятый. Мастер стал за кафедрой, возложив руки на страницы гримуара, что был храним верностью Змеиного Рыцаря. Мы взошли на алтарь из разрыва круга, держа в руках по такой же, как прочие свече; чем дальше по нисходящей спирали, по которой вела нас всех воля Мастера, тем сильнее рвались вокруг нас пространство и время. Только танцующие огни, молчаливые тени и взгляд твоих тёмных глаз, более не скрытых вуалью. Только туман, только еле различимый аромат прелых розовых бутонов и гари. Я помню... помню, как твои тонкие пальцы прикоснулись к бумаге раскрытого фолианта. Как унция алой крови окропила кинжал. Я помню уверенные, пусть и неровные, слова на древнем языке, ответ на них Мастера и его руки, поднимающие к куполу подземной капеллы чашу. Радость и страх, ликование, тревогу связанных сердец... Говорят, что молитвы и браки свершаются на небесах. Где-то на высоте, среди облаков и ветра. Что ж, если это правда, я отвечу — клятвы свершаются глубже, чем человек только способен пасть. Коль скоро Твоя душа среди Нас, солнце Истины в ней не померкнет.