Гордость вкуса хрусталя

Его история окутана мраком и утеряна в прошедших годах. Истерзанная душа — темнота. И его желание — раствориться вместе с ней прямо перед чужими глазами. Он помешан на том, что он самый одинокий, и живёт для себя, словно прославленный эгоист. Его голова — это комната, полная битого стекла. Его самый главный страх — не различать цветов, не слышать, не ощущать. Свою последнюю волю он озвучил бы как «вечное прощение». И он всегда искренне сожалеет обо всëм, что делает. Он — парень, которого неожиданно для себя Юнги подпустил слишком близко. Когда это произошло никто из них толком не понял. Но, оставаясь вместе уже довольно долгое время, поиск ответа на этот вопрос перестал приобретать для них какую-то особую важность. Юнги нравилось просто находиться рядом, Сынмину — забывать, кто он такой. Два совершенно разных человека, абсолютно разных взгляда на мир с до ужаса разным прошлым. Сейчас они есть друг у друга. И пока всë хорошо, они будут вместе. И пока они вместе, всё будет хорошо. Знаешь, у тебя невероятно красивые глаза.

Но я не узнаю в них ничего родного.

Юнги вздрагивает от крика. Вокруг тишина и пустая комната. Сердце колотится, словно бешеное. Чувство тревожности витает в воздухе. Он не знает, куда себя деть. В зрачках пелена, и вопрос «что происходит?» рвёт на части до потери дыхания. «Это сон? Что за крик? Где..?» — Юнги с ужасом оборачивается, смотря на пустую половину кровати. Его нет. Но вчера вечером он точно засыпал с ним рядом. «Где он?»

Без грусти или гнева ты не сможешь почувствовать себя счастливым.

Понимание простых слов — задача не трудная. Стоит только услышать их и взять во внимание. Вот только теперь это давалось Сынмину с трудом. Таблетки всегда вызывают привыкание, а их побочки с каждым днём становятся только болезненнее. Частый симптом, описанный в инструкции — вероятная потеря одного из пяти внешних чувств с возникновением агрессии. «К этому всë и шло. Давно и бесповоротно».

Мне кажется, что никто, кроме меня, не замечает твоего внутреннего хаоса.

Ему тут же начинает казаться, что в этой большой комнате очень мало места. Она давит — и это пугает. Но чьи-то тёплые ладони, одним своим появлением подавляющие дрожь и страх, вдруг касаются его лица. Смотря на него с лёгкой улыбкой, Юнги осторожно гладит его по волосам, всё повторяя «я обещаю» и выискивая что-то в его напрочь потухших глазах. Знаешь, это ужасно.

Вместо только одного потерять все пять ощущений.

Нарушение слуха и неспособность контролировать эмоции — то, что проявилось у Сынмина в наибольшей степени. Он почти не говорил. Почти не слышал. И однажды пропитанный ярким отчаянием он засел перед какой-то книгой, пока странная, вязкая жидкость резво засочилась меж его передних зубов. Она была прозрачной и безвкусной, так что Ким просто каждый раз убирал её со рта натянутым рукавом, не придавая этому никакого значения. Это ведь не может быть чем-то плохим? В вечер того дня он окончательно потерял возможность различать вкусы. Ты нужен мне сильнее, чем я показываю тебе.

Пожалуйста, не оставляй меня.

Он прижимает к груди колени, обняв их одной рукой. И если присмотреться, можно с уверенностью сказать, насколько у него невероятно красивые руки. Их украшают бесчисленные раны и сладкая дрожь по каждому миллиметру кожи. Они безумно мягкие и подвижные, но в то же время сухие и нерешительные. Они столь любят тактильность и ощущение нужности, но никогда в жизни не посмеют дотронуться до другой души, кроме собственной. Они необычные. Любители присваивать себе всё. Безответственные, но опытные и хитрые. Очень доверчивые. «Скоро все снова наладится. Продолжай любить мир, Сынмин. Даже если ты сильно устал».

Поверь, я чуть было не опустил руки, но твоё появление меня спасло.

Переворачивая страницу рядом лежащего журнала, Мин рисует на своëм лице улыбку, и от неё худые коленки старшего начинает нещадно потрясывать. Атмосфера рядом с ним для Юнги всë такая же, как и раньше. Это создаёт ощущение того, что ничего не изменилось. — Я люблю тебя. – Я хотел сказать это первый! Когда Сынмин ещё говорил, то однажды сказал: «Как только я привыкаю, что мои переживания имеют место быть, как случается что-то, из-за чего я думаю, что не имею права так считать. Я просто не достоин. Не достоин ничего в этой жизни». И ещё с того самого времени Юнги обязал себя никогда не быть с этим согласным. Когда они целовались, его губы казались острыми, словно иголки. Но это было не физическое ощущение, Сынмин не делал ему больно. Это было на уровне чего-то духовного и чувствовалось так, будто что-то беспрерывно и сильно разрывало сердце, оставляя незаживающие зарубки. Однако, даже несмотря на экую дрянность, Юнги продолжал считать их отношения самыми комфортными в его жизни.

Будущее — это когда, что бы ты не делал, финал будет один.

Сынмин ненавидел, когда слëзы наполняли его глаза, когда из-за них он терялся и становился слабым, когда ничего не чувствовал и не видел. В такие моменты старший всегда хвалил его и утешающе гладил по голове, видя, как от этого уголки губ напротив вздымались искренне, а эмоции становились живыми и настоящими. Но прямо сейчас обычные на вид закрытые глаза меняются. Приподнимаются веки. И Юнги видит сквозь них тусклый золотой янтарь, без сил говорить что-либо. — Я обещаю, что не сделаю этого. Я не оставлю тебя, — Юнги бросает эти слова, опережая ветер. Ведь он давно уже всё понял. И теперь с ним всегда будет осознание того, что всё это было на самом деле и произошло по чьей-то вине. Их история поглощена временем, растоптана и измельчена в пыль.