Мальчик мой

Антон не любит ириски и фруктовую жвачку — тягуче и приторно-сладко; Арсений — запах дешёвых сигарет и назойливых журналистов. Но когда дверь открывается, Попов первым бросается обнимать парня, оставляя невесомый поцелуй на кончике носа. Антон нервно прячет руки, словно боится оставить прикосновениями на коже брюнета следы своего недавнего преступления. Арсений лишь недовольно фырчит и, уже привыкнув, даже не кривится на смесь клубника-банан и Rothmans со вкусом мандарина. Шастун моет руки и умывает лицо. От долгой работы за компьютером у него красные, воспалённые глаза и большие синяки. Арсений на него постоянно ругается и грозится отвести к окулисту или запереть дома, чтобы его вышвырнули с работы, за такое отношение к здоровью, но Антон, уже сидя на кухне, руками обхватывает торс любимого мужчины, носом утыкается либо в линию позвоночника, либо в бок, и несколько долгих мгновений трётся, словно кот. — Я знаю, что ты фанат моей писанины, — мурлычет он. — Я твой фанат, — исправляет его Арсений и тут же принимается гладить по русым волосам, перебирать кудряшки на чёлке. Антон от его прикосновений тает и совершенно забывает о том, какой был сложный день и как он всеми силами старается успевать за информационными потоками. Они ужинают. Шастун хочет немного вина, но мужчина наливает ему тёплый чай под протестующий взгляд. Чай в бокале — комичное зрелище, но Попов не поддаётся на уговоры молодого человека даже в тот момент, когда он переходит к тяжёлой артиллерии и забирается на его колени. Антон щекочет носом его шею и руками мягко гладит спину. Арсений расслабляется рядом с этим парнем словно по щелчку пальцев — просто на раз-два. Но даже это не помогает: на краешек бокала опускается надрезанная на четверть долька лимона. Антон фырчит прямо в шею Попова. Арсений слишком заботливый. Но Шастун, состроив рожицу, будто он крутая девчонка в клубе у барной стойки, принялся попивать свой чай из бокала, пачкая нос в лимонный сок. Арсений улыбается и в уголках его глаз появляются морщинки. Антон такой милый и непосредственный, что мужчина даже не может поверить: он выбрал его. Словно сорвать джек-пот, выиграть (скорее, украсть) огромную сумму и не сообщить в налоговую. И кто бы мог подумать, что он найдёт это сокровище в грязи под названием «пресса». Антон мечтал быть журналистом с тех пор, как его школьный учитель по русскому языку в классе восьмом рассыпался на похвалу за невероятное сочинение. Он предложил мальчику поучаствовать в нескольких конкурсах — и всё пошло как по маслу. Больше его не третировали за незнание математики и не очень большие успехи в спортивных соревнованиях; он стал литературной гордостью школы. Так из «неудачника, который ничего в жизни не добьётся» и мишени для издевательств он стал «мальчиком с большим будущим». Шастун держался за свою мечту, как за спасательный круг. Занимался языками, читал литературу, много практиковался. И вот уже в шестнадцать лет его первый материал был опубликован в какой-то молодёжной газете — сколько было радости в семье. Дома его всегда поддерживали и верили в него, даже когда он не знал, что именно хочет от жизни. И всё, казалось, стало на свои места: успешно сданное ЕГЭ, поступление в университет, первая студенческая пьянка в общежитии… И вот тут-то жизнь примерного мальчика и пошла куда-то не туда. Жизнь вдали от родителей без постоянного контроля показала, что он совершенно не готов противостоять соблазнам взрослого мира. Пристрастился к курению, когда даже месяца учёбы не прошло. К новому году ехал к родителям с невероятным открытием. «Мама, папа, встречайте, ваш сын — гей», — примерно такие мысли были в голове мальчишки. Он помнил это до сих пор: дрожали коленки и от волнения он выкурил две-три сигареты подряд. Конечно, в российских (суровых) реалиях такие новости, как правило, лучше не сообщать родственникам, а каким-то случайным знакомым — так тем более. Но Антон привык всецело доверять своей семье — родители всегда были на его стороне, что бы он ни делал. Хотя это совершенно другое. Мальчишка даже не помнил, как всё прошло. Он, кажется, сперва заплакал, а потом его стошнило от перенапряжения. На следующий день поднялся жар, он в бреду шептал о том, как не хочет, чтобы родители разочаровывались в нём. Мама и папа были в растерянности и, когда Антон более-менее поправился, попросили дать им время на то, чтобы принять это. «Ты останешься нашим любимым сыном, кем бы ты ни был», — мама сказала что-то такое, пока парень всхлипывал в папино сильное плечо. С тех пор родители никак не акцентировали внимания на ориентации сына; он по-прежнему был самым любимым и желанным в доме. Университетская жизнь Антона прошла без особенно ярких событий. Он несколько раз выигрывал какие-то конкурсы и участвовал в научной деятельности, правда, без особого энтузиазма, и даже по настоянию одногруппницы оказался на сцене во время бессмысленного «Мистера». И, особо не напрягаясь, сумел выиграть. А потом диплом и много лет усердной работы, чтобы оказаться в редакции ежемесячного журнала «Пролог». Да, Шастун был без ума от темы искусства и материалы на эту тему получались у него весьма неплохо (всё же лекции по истории культуры были куда интереснее, чем нелюбимые цифры на экономике и какая-то теория на политологии). С его огромным портфолио и достижениями главред просто не мог не взять его. Антон справлялся. По крайней мере, ему так казалось. На сайте журнала его работы часто хвалили, он ещё никогда не доходил до такого, что не вкладывался бы в дедлайн. Шастун старался — и за это его хвалил старший товарищ, а по совместительству и своеобразный наставник на месте работы — Дима. «Поверь, твою искренность читатель чувствует», — в самые тяжёлые времена, когда наступил период первого за многие годы эмоционального выгорания, поддерживал его Позов. Парень верил ему, как старшему брату, и покорно брался за новую статью. Так было до тех пор, пока не настал сентябрь. Августовский номер только-только разошёлся по всем магазинам и киоскам, а потому настало время для первой месячной «летучки». Обсуждали предстоящие яркие культурные события, пытались определиться, кому чем заняться. В целом, у каждого в редакции была своя определённая ниша. Дима, например, отвечал за театр — он хорошо разбирался в своём деле. Антон, как правило, освещал выставки и писал интервью. Рецензия — не его сильный жанр. — Антон, — обратился к нему главред с таким серьёзным видом, словно парень сделал что-то невообразимо плохое. — Завтра состоится открытие нового культурного комплекса, — и мужчина повёл бровью, словно намекал сотруднику: «Сечёшь, мелкий?» — Хочу, чтобы ты взял интервью у архитектора. Шастун посмотрел сперва на главного редактора, потом — на Диму и мельком на остальных, пытаясь словить то же самое удивление на лицах других сотрудников. Не считая пары человек, в недоумении была вся редакция. — Но архитектор ведь Попов, — Антон сглотнул, подавляя наступающую панику. Не хватало ему только показывать начальнику, что он в истерике. — Он никогда не даёт интервью… — Отказываешься? — перебивает его мужчина раздражённым тоном. — Ты забываешься, мальчишка. Постоянно перебираешь темы, как конфеты в магазине. Но тут выбора нет, что дают, то и бери, — главред, кажется, был очень недоволен. Но Антон искренне не понимал, чем: да, иногда у него не складывалось тёплых чувств с какой-то конкретной темой, но то, за что он брался, превращалось в сокровище. А разве не это самое главное? — Давно хотел сказать… Либо ты находишь ресурсы и берёшь интервью у Попова, либо ищешь новое рабочее место. Ясно? Парень закивал. Ещё бы — в своей голове он уже видел, как паковал вещи и забирал трудовую из отдела кадров. Арсений, скрытный чёрт, Попов. И что с ним делать? После собрания главред, словно хотел смягчить накалившуюся между ними атмосферу, похлопал сотрудника по плечу и выдал ему конфетку в знак примирения. Шастун принял её без энтузиазма: опять эти ненавистные ириски. Парень курил на балконе, когда зазвонил телефон. Дима. Стало немного легче: он наверняка знает, что делать и как быть. В крайнем случае, он даст какой-нибудь дельный совет — Антону только это и надо. Но Дмитрий лишь неутешительно покачал головой на другом конце провода: «Случайно узнал, что тебя специально хотят уволить. Ты не нравишься главреду, он хочет просунуть кого-то по блату». Шастун агрессивно потушил сигарету, словно хотел её стереть в порошок о пепельницу. Ну уж нет. Он, конечно, не акула пера и, возможно, преувеличивает свои достижения, но позволить вытирать о себя ноги? Да никогда. И утром он, повесив на себя бейдж «пресса», отправился на открытие. День был солнечный и довольно тёплый. Новая постройка с необычным дизайном возвышалась над городом. Да, такое произведение искусства могло получится только в руках Арсения (но эта мысль не того Антона, который щурился от яркого солнечного света и пытался натянуть кепку и при этом не выглядеть недостаточно профессионально, а того, который лежал по вечерам на коленках Попова, пока он целовал его воспалённые глаза). Архитектор говорил кратко и по делу. Иногда шутил, разряжая общую неловкую атмосферу и особенно охотно отвечал на вопросы, которые касались непосредственно его творения. Человек, который ходил рядом, его ассистент или помощник, сразу же злобно зыркал из-под очков, если вопросы касались личной жизни мужчины или никак не были связаны с причиной их сегодняшнего сбора. Шастун молчал всё время, что шла конференция. Фотографировал, что-то помечал в блокноте и иногда вопросительно смотрел в сторону Попова — не все тонкости архитектурного искусства довелось ему изведать. Как правило, он закидывал в себя тоннами информацию перед самим интервью или по ходу работы над статьёй, а в таких условиях молчал: боялся показаться дураком и посмешищем. И всё же было кое-что, в чём Антону не было равных — это упорство (а может это просто безрассудство — кто его разберёт). Он знал, что Попов никогда в жизни не согласиться, но подошёл, представился. Ему дали понять, что ничего не будет. — Я буду настойчив, — словно совершенно не про работу, кинул вдогонку Арсению Шастун. Мужчина обернулся, открыв дверь автомобиля, изогнул бровь и не сдержал улыбки. — С наслаждением буду ждать, — его взгляд упал на бейдж. — Антон. Он уехал. И всю следующую неделю Антон послушно приходил к дверям офиса Попова, к основанной им же самим не так много лет назад строительной фирмы. Заказывал ему доставку кофе и вкусных сэндвичей, словно надеялся, что едой может смягчить его. Арсений, проходя по первому этажу, салютовал стаканчиком журналисту, пряча улыбку в глотке кофе. Шастуна не пускали в здание дня два, но то, что архитектор принимал «подарки», уже радовало. Возможно, ещё не всё потеряно. Антон не надоедал. Наверное, даже наоборот. Он настойчиво сидел у дверей с утра до позднего вечера, но никогда не делал ничего провокационного, не пускался в вандализм. Когда-то он видел, как его коллеги за подобное отправлялись «на сутки», а потом могло дойти и до увольнения, если на этом настаивал обвинитель. Редакция шла на любые уступки, если хотела избежать судебного процесса. Ближе к концу недели к журналисту спустился тот самый помощник, который на презентации грозно смотрел на собравшихся представителей прессы. Он провёл его в приёмную и попросил подождать, пока Арсений Сергеевич не закончит с каким-то очень важным делом. Антон согласился. Первый час он просто сидел на кожаном диване и терпеливо ждал, сложив руки на коленках. Несколько раз к нему подходила милая женщина, предлагала кофе или чай. Шастун сперва отказался. Потом он от скуки начал играть в игры на телефоне, пока тот окончательно не разрядился. Тогда уже ему принесли чай без лишних вопросов — он сидел тут слишком долго. Попов придумывал удивительные вещи, когда дело доходило до того, чтобы избегать журналистов. Антон достал из рюкзака книгу, выпил чай. Естественный свет сменился искусственным, за окном был красивый закат. Парень даже пожалел, что просадил совершенно всю зарядку на телефоне, потому что не мог даже сфотографировать открывшийся ему вид. Но в созерцании, наверное, тоже была какая-то невероятная тайна. Хотелось есть, но в кармане были найдены лишь те самые ириски, которыми бесконечно кормил его главред, как Султан из «Алладина» — попугайчика Яго печеньками. Шастун сел обратно на диван и, как оказалось, уснул. Когда он проснулся и приёмная, и кабинет Попова были закрыты на ключ. Позвонить — некому, да и нет возможности. Один, в незнакомом офисе, без еды и воды и с остатками отвратительно пугающего сна — он сидел так до самого утра, пока раньше всех в часов семь не заявился виновник всего этого торжества с мятными леденцами. — Как время провёл? — с беззастенчивой улыбкой спросил архитектор, словно это не он запер журналиста на всю ночь в своей приёмной. Он оставил пару конфет на столе перед Шастуном, чтобы он хоть так освежил дыхание. Антон, с тёмными кругами, красными, опухшими глазами, взъерошенный и дёрганный хотел съязвить, сказать что-то неприятное и, хлопнув дверью, уйти. К чёрту Попова, к чёрту редакцию и это увольнение — к чёрту всё, что не было едой и десятью (а лучше двенадцатью) часами сна. Но по хитрому прищуру Арсения было ясно, что только этого он и добивался. Журналист, сглотнув накопившиеся обиды и злобные ругательства, даже нашёл в себе силы скрыть гаденькую улыбочку. — Вы знали, что отсюда чудесный вид на город? — Антон про себя добавил: «Вы должны услышать, как сильно я вас ненавижу и ищу предлог, чтобы не обматерить». — Конечно, я же выбирал это место. Антон положил в рот сладкий мятный леденец лишь тогда, когда начал понимать, что от недостатка сахара в крови может упасть прямо здесь и сейчас. Хотя, возможно, вариант был не из худших — это могло бы взыграть на совести архитектора. Шастун не спешил уходить, а Арсений спокойно занимался делами в его присутствии. Хотя через пару часов Попов всё же настоял, чтобы Антон ушёл. И даже пообещал ему подумать о том, чтобы провести это чёртово интервью, если он перестанет своим внешним неопрятным видом портить общую эстетику его кабинета. К лифту они отправились вместе. Архитектор заметно нервничал. Антон думал, что он просто торопится куда-то. Стоял в паре метров от него и невольно чесал затылок. Да уж, Попов — одна сплошная загадка. То улыбается ему, то запирает, то выгоняет… Шастун не успел довести свою мысль до какой-то логической цепочки, потому что лифт как-то нехорошо дёрнулся и, помигав светом, остановился. Их трясло несколько секунд и кидало внутри этого вертикального гроба на тросах, пока он не остановился наконец-то. Журналист, первым оказавшись у панели, тут же вызвал диспетчера, объясняя, что они оказались не в самом лучшем положении. Антон ещё несколько секунд скользит по кабинке, пока не замечает, что Арсений, которого видимо отшатнуло в угол, так и забился там, пустым взглядом сверля закрытые двери. — Извините? — пытается дозваться до архитектора Антон, но тот не реагирует. На той стороне, у диспетчера, что-то шипит и связь обрывается под безразличное: «Ожидайте, вам скоро помогут». — Арсений Сергеевич? — парень подходит ближе к нему. Арсений дрожит как котёнок, промокший под дождём. Ну конечно, именно в этот чёртов день лифт решил сломаться. Он не то, чтобы боялся замкнутых пространств, но его психика не выдерживала, когда он в них застревал. Просто чересчур хорошее воображение мужчины сразу рисовало ему картинки, как он тут умрёт. У него началась паника, потому о нормальном, здравом смысле и речи быть не могло. Конечно, об этом Антон узнал немного позже. А в тот конкретный момент он очень сильно растерялся и даже не мог понять, как ему действовать. Шастун упал на колени перед Арсением и схватил его за плечи, слегка встряхивая. Не самый надёжный способ привести человека в чувства, но другого он просто не успел придумать. Антон не мог понять, слышат и видят ли его, а потому он переместил свои руки с плеч на лицо Попова. Парень заставлял его смотреть на него. — Послушай меня, — забыв обо всей своей вежливости, настойчиво, как он умел, просил Антон. — Слышишь? Кивни, если да, — и Арсений слабо кивнул головой. Шастун облегчённо выдохнул. — А теперь смотри только на меня, думай только о моём голосе, хорошо? Ты не один и бояться совершенно нечего, — Антон шептал так, словно разговаривал с маленьким потерявшимся ребёнком. Он ещё несколько раз повторил это, как бы подчёркивая, что он не бросит его. Парень даже и не думал о том, что в сложившихся обстоятельствах у него и выбора-то и нет. Шастун принялся отвлекать Арсения. Рассказывал ему всякую ерунду, что-то о студенческих годах и о том, как сам сильно боялся до тошноты. Он постоянно трогал, гладил и обнимал Попова, заставлял смотреть и слушать. И, в конце концов, даже уговорил съесть ириску — так вот для чего он складировал их в карманах. Кажется, сладкое помогло более-менее вернуться в нормальное состояние, потому что после конфеты архитектор даже начал как-то слабо отзываться и выдавать какое-то подобие реакции. Антон смешно корчил рожицы, кривлялся и, наверное, если бы не прижимал к себе Попова одной рукой, встал бы среди лифта и начал показывать всякие разные штуки. И ему так нравилось — не быть застрявшим, а чувствовать, что он может быть полезен для Арсения, — что он думал, будто всё это могло продолжаться вечность. Ну, при условии, что мужчина наконец-то окончательно переключится с ситуации и своего страха на него. И вот пришли лифтёры, открыли двери. Шастун начал подниматься, придерживая Арсения за плечи, но его тело было настолько напряжённым, словно каменным, что любые действия давались с трудом. — Простите за испорченную перед подчинёнными репутацию, — вздохнул Антон и, подняв его на руки, вынес из лифта. И, кажется, только за пределами металлической коробки Попов смог более-менее расслабиться. Шастун посадил его на какой-то диванчик в холле, тут же окликая девушку с ресепшена, чтобы она принесла чёрный сладкий чай. Он всё ещё пытался как-то приободрить растерянного архитектора, но вскоре вокруг него столпилось так много сотрудников… Все они пихали Антона и пытались подобраться поближе, и парень оказался так далеко, что уже и разглядеть Попова не мог. Он ушёл. Вечером Арсений позвонил ему. — Откуда у вас мой номер? — искренне удивился Антон, делая затяжку. — Как будто для меня есть что-то невозможное, — мужчина на другом конце провода усмехнулся. И повисло неловкое молчание. — Как вы?.. — Шастун смотрит на наполовину скуренную сигарету и понимает, что больше не может. Тушит её и, зябко поведя плечами, скрывается в комнате. — То есть я хотел спросить, как ваше самочувствие… — Теперь уже хорошо… Арсений усмехается, глядя на своё сокровище, которое лежало у него на коленках. С тех пор прошло почти четыре месяца, а Попов так и не смог признаться Антону: в тот момент хотел сказать, что он в порядке только благодаря помощи журналиста. Но с тех пор он делал всё, что мог, чтобы позаботиться о нём. Шастун как-то внезапно врезался в его память. Или, лучше сказать, прямо в сердце. Словно он был предназначен ему судьбой. В тот же вечер Попов согласился на интервью и, кажется, нервничал от своего решения даже больше, чем Антон, который первым из всех российских журналистов получил согласие. Он долго подбирал подходящий наряд, но выглядел так нелепо в рубашках, но всё никак не мог перестать думать, что ему надо постараться, чтобы дотянуть до уровня Арсения Сергеевича. В итоге оказалось, что Попов решил пойти по той же схеме и оделся максимально просто, словно вышел на обычную прогулку. И сидели так неуютно некоторое время, пока Антону не удалось разрядить обстановку удачной шуткой. Всё прошло хорошо. И Арсений пытался позвать Антона на ужин под разными предлогами, но тот лишь смущённо засобирался. «Я не могу пойти с вами на ужин, вы ведь герой моего интервью. Будет нехорошо, я так могу нарушить журналистскую этику», — объяснился Шастун. Пообещав, что обязательно пришлёт вскоре материал для сверки, парень ушёл. Попов остался один с грустью от отказа. — Тоша, — вдруг мягко позвал Арсений парня. Он что-то невнятное промычал, повернулся на бок и носом уткнулся в живот архитектора. Попов наклонился к самому уху Антона. — Давай на выходных уедем куда-нибудь на свидание, — томным голосом зашептал он. — И никому не скажем, чтобы нас не отвлекали. Ухо Антона, опалённое горячим дыханием, тут же покраснело. Сам парень поёжился от мурашек, которые пробежали по его телу, но не сдержал улыбки. Раньше он и не думал, что можно так сильно влюбиться в человека. Но каждый день Арсений убеждал его в том, что это не максимум. И Шастун просто плавился. — А я так хотел выспаться, — тихо пробурчал Антон, чтобы подразнить Попова. И это сработало, потому что он, решив подыграть молодому человеку, принялся покрывать его поцелуями: кончики ушей, глаза, щёки, дорожка вдоль линии челюсти, шея… Тёплые губы Арсения оставляли горячие следы, словно к нему прикоснулись лучи солнца. Да, архитектор был убедительным. — Да… Да, поехали. С тобой — хоть на край света. Арсений продолжил перебирать его волосы и негромко включил какой-то фильм. Антон даже не пытался повернуться — от того, что он целый день сидел за компьютером, болели и глаза, и голова. Но Попов не вникал в суть фильма. Совсем. Пальцы тонули в мягких волосах парня, и он думал, как же ему повезло, что ему попался такой ответственный журналист. Антон, как и обещал, где-то через неделю прислал ему материал для сверки, и Арсений с удивлением отметил, что доволен работой журналиста. Или, возможно, он даже не пытался найти, к чему придраться, ведь всё ещё вспоминал зелёные глаза парня, которые он терял в толпе сотрудников. Они были ему не нужны, а Шастун — да. Архитектор был согласен уже почти на всё, что угодно, лишь бы поскорее Антон перестал работать над этой статьёй. Но, к удивлению, материала он не увидел, когда сентябрьский выпуск журнала разлетелся по киоскам. И на сайте была пустота. Попов почти с ужасом заметил, что имени «Антон Шастун» вообще не было ни на одной из страниц «Пролога». Он… В порядке? Раньше, чем Арсений успел задать себе этот вопрос, он уже обнаружил себя с телефоном в руках, пытаясь дозвониться до журналиста, который так рвался взять интервью и не выпустил его. Ещё не было так, чтобы прям поздно, но из-за проливного ливня весь день было мрачно и неприятно. И Антон не отвечал. Гудки смешивались с барабанящим дождём. Да где, чёрт возьми, его носит? Шастун ответил лишь раза с пятого, когда Арсений уже сидел в машине и хотел поехать… Просто поехать, словно мог наобум найти в огромном городе одного человека. — Про… сти… — отрывисто заговорил Антон пьяным голосом на том конце провода. У Арсения сердце пропустило удар. Ответил, живой — уже хорошо. Но больше он ничего не говорил, просто молчал и тяжело дышал, словно пытался не плакать. — Ты где? — Попов завёл машину и попытался сам себя успокоить. Не стоит водить в дёрганном состоянии, если он, конечно, не хочет кого-нибудь угробить. — Не знаю… Арсений с трудом заставил пьяного Шастуна слушать его, отправить геометку. И сразу же поехал, словно это был самый известный для него маршрут. Антон обнаружился в каком-то квартале недружелюбного вида, мокрый насквозь, сидящий на асфальте, пьяный и с красными глазами. Кажется, он едва вообще соображал и почти отключился… Вот молодец — так и умереть недолго. Попов хотел бы злиться на этого парня; злость он переносил проще, чем волнение. И, кажется, в тот момент он понял, как сильно растерялся парень в том лифте. Арсений и сам понять не мог, в какой последовательности и что делать. Усадил Антона на переднее сидение и снял мокрую куртку, закутывая в своё пальто. И включил кондиционер на полную, чтобы согреть его. Поехал домой. Антон уснул по дороге, беспокойно сопел на пассажирском сидении. Арсений, свернув на более пустую дорогу, рукой прикоснулся ко лбу. У него похолодели от беспокойства пальцы, так что вряд ли мужчина мог точно сказать, была ли температура, но стоило догадаться, что будет. Попов тяжело выдохнул: и что у этого парня случилось, за что он просил прощения? Арсений не хотел, но пришлось разбудить Антона. Он укутал его так сильно, как это позволило пальто, и почти силой заставил зайти в подъезд и подняться на пятый этаж. Он даже не помнил, как стянул с себя обувь, потому что всё его внимание было на парне, который еле как стоял на ногах и вообще особо не отзывался, если не считать непонятных звуков. Попов не был уверен, могут ли они быть реакцией. Архитектор стягивал с него мокрую одежду и кидал на пол в ванной. Настраивал тёплую воду одной рукой, пока второй обнимал Антона, который просто повалился на него, продолжая бессвязно что-то бормотать. Кажется, он начал приходить в себя; из всей звуковой каши можно было разобрать что-то похожее на «прости» и «помираю». Ох уж бедный Шастун, который завтра не только от похмелья и жара мучиться будет, но и получит по мягкому месту от Арсения, чтобы больше не выкидывал подобных фокусов. — Давай, давай, — усаживая в тёплую воду, зачем-то говорил Попов. — Тебе надо согреться, — он опустил его спину на бортик ванной и выскочил, чтобы найти сухую одежду для Антона. Надо было делать всё быстро, чтобы он не скатился вниз и не захлебнулся — кто знает, что может произойти с человеком, который вообще себя не контролирует. В тепле, в сухой одежде, закрученный в плед и с кружкой воды с мёдом, Антон только через часа полтора был более-менее в состоянии говорить. Он неохотно пил, хотя под взглядом Арсения не мог особо сопротивляться. — Почему ты так напился? — Я за нас двоих, — с усмешкой ответил Шастун, тут же затыкая себя медовой водой, которая уже не казалась таким уж и отвратительным напитком. Арсений вопросительно смотрел, словно хотел загипнотизировать его, подчинить себе. — Я хотел отдать главреду статью, когда услышал… Ммм… — Антон замялся. Вряд ли Попову будет приятно слушать. — Говори, не юли, — приказным тоном требовал архитектор. — Что бы там ни было. Просто говори. Антон сглотнул. Таким Арсения он ещё не видел. Он смотрел на него большими зелёными глазами так растеряно, что мужчина потерял весь свой боевой запал. Его взгляд смягчился, он сел на корточки напротив дивана и положил свои руки поверх ладоней Шастуна. Он не сказал ни слова, но журналист почувствовал его поддержку и, кажется, сдался. — Мне жаль, но статьи не будет, — Антон поджал губы. Он гордился своим новым материалом и правда считал, что это лучшее из всего, что он написал. Можно сказать, что он вышел на пик своей карьеры, но, не успев насладиться этим, тут же ушёл в бездну. — Ты же не знаешь, но мне сказали: либо я беру интервью у тебя, либо меня увольняют. И сегодня я первый день как официально безработный. Сказать это оказалось намного проще, чем он думал. Парень мог бы развести руками и сделать вид, что он ждёт фанфары и торжественную музыку, аплодисменты. Но куда девать чашку и что делать с уютными и приятными прикосновениями архитектора? И поэтому Антон, сымитировав улыбку, словно хотел поддержать сам себя, просто уставился вниз. — Почему? Статья же была, — Попов был удивлён. — Так получилось, я не смог её отдать… Не успел, — Шастун правда не хотел говорить о настоящей причине. Как и о том, что он напился и рыдал в непонятном месте, потому что это была мечта всей его жизни — быть журналистом. А он учинил в редакции скандал, пообещал подать на них в суд за взятки. Мирно разойтись не получилось: редактор выгнал его с волчьим билетом, а Шастун на эмоциях кинул чёртову ириску так, что даже умудрился что-то разбить… В общем, он наломал дров… Услышал, что главреду заплатили огромные деньги за то, чтобы интервью (а о том, что Антону удалось, говорили все, кому не лень) они порезали и превратили в самую ужасную вещь на планете. Антон просто не мог позволить каким-то ублюдкам испортить репутацию Арсения. Про себя он думал уже потом. На самом деле он знал, что не имеет значения, принесёт он статью или нет. Его бы уволили просто потому, что он в редакции «неудобный» человек, которого хотели заменить на кого-то по блату. Попов узнал о настоящей причине увольнения Антона только через месяц, когда они выпивали вино в той самой приёмной с шикарным видом. Шастун случайно ляпнул, а потом, пытаясь перевести тему, пока архитектор переваривал услышанное, рассказал, как в ту ночь, когда его здесь заперли, ему приснился жуткий кошмар, как он боялся провести здесь столько времени. Арсению всегда хотелось быть тактильным с этим парнем. Словно у него на груди была табличка: «Пожалуйста, прикоснись ко мне». Но в ту ночь он крепко прижимал его к себе и давился чуть хмельным воздухом. — Тоша, — снова позвал его Арсений. Он ничего не собирался говорить, просто хотелось услышать его голос. — Я люблю тебя, — сонно, внезапно и очень просто. Они встречались без малого четыре месяца, и кроме «ты мне нравишься» от Антона он не слышал ничего, но не торопился и ждал. Они не то, чтобы жили вместе, но иногда Шастун оставался у него или приходил вечером, чтобы вот так понежиться и забыть очередной сложный день. — Я так счастлив, боже мой, — прошептал Антон, обнял за торс мужчину и поцеловал его в живот через кофту. Антон вдруг поднялся и чуть было не ударил головой в нос Арсению — тот как раз наклонялся, чтобы оставить на виске парня долгий, горячий поцелуй и почувствовать, как он пульсирует. — Могу я поцеловать тебя? — Шастун неосознанно облизал губы. — Ты уверен? Ещё перед первым свиданием Антон поставил ему условие: он может целовать его куда хочет, только не в губы. Парень не хотел сбивать себя и свои чувства, зная, рождены они, чтобы быть вместе, или нет. Арсений согласился, хотя уже через месяц чертовски об этом пожалел. Ему было просто физически мало Антона, хотя он мог часами не выпускать его их рук. — Ты уверен? А если… — Арсений не успел закончить, потому что Шастун нагло его перебил. — Я не откажусь от тебя и нашей любви, даже если окажется… Но теперь уже парню не дали договорить: Попов подался вперёд и поцеловал. Сразу жадно, положив ладонь ему на затылок, чтобы тот точно не смог убежать. Да, Арсений ждал этого момента долгих три месяца. Он ловил тяжёлое, прерывистое дыхание Антона; из-под приоткрытых век смотрел, как дрожали его ресницы от подступающего ощущения удовольствия. Если и было какое-то преимущество в столь большой разнице в возрасте (они никогда не говорили об этих десяти годах и о том, что они как-то могут помешать), то только в том, что архитектор мог с наслаждением смотреть, как смелеет и подаётся навстречу Шастун, словно надеялся перехватить инициативу. Арсений закрыл глаза. Несколько тягучих и сладких, как мёд, секунд он чувствовал тепло губ Антона. А потом сердце так сильно заколотилось от подступившего к горлу комом волнения, что мужчина даже растерялся. Играла тихая музыка. Вообще-то кто-то за роялем очень сильно старался, но гости уже разбрелись кто куда и свободно общались, а потому музыканта осталось слушать лишь пара человек. Вообще-то, мужчину, который постоянно поворачивал голову и старался поудобнее стать так, чтобы было видно парнишку в другом углу комнаты, музыка вообще не волновала. Парнишка — единственный из всех мужчин, кто пришёл не в модном чёрном, а в костюме кремового цвета. Июль. Вечер. Десятки людей собрались на приёме князя. И теперь от удушающей жары не спасали настежь раскрытые окна. Попов видел, как блестели капли пота на лбу парня, как у него то ли от жары, то ли от смущения краснели и уши, и щёки, и даже, кажется, шея. Его настойчиво обступали барышни разного происхождения и возраста, о чём-то спрашивали, мило хихикали и всё время ненавязчиво пытались прикоснуться к нему, пока он неловко, но с благодарностью, принимал очередной бокал. — Ваш спутник сегодня центр дамского внимания, — заметив напряжённый взгляд Попова, откомментировал собеседник. Мужчина несколько секунд изучал лицо парнишки, поскольку больше ничего не мог разглядеть, пока с видом ценителя не выдал: — Он и в самом деле красив. Почему же вы так долго его прятали, Ваше Сиятельство? — Никого я не прятал, — пригубил граф Попов, нисколько не показывая стоящему рядом помещику, что его раскрыли. Невозмутимость была его сильной стороной. Арсений Сергеевич забрал к себе мальчишку пару лет назад. Так просто получилось: парень спас ему жизнь, а Попов умел быть благодарным. У шестнадцатилетнего юноши не было никого. Он работал в трактире за сущие гроши, чтобы хоть как-то перебиваться, и частенько получал неоднозначные намёки от пьяных и неадекватных посетителей. Мужчина увидел его случайно поздним вечером в не самом лучшем виде. Забрал, хотел просто немного помочь ему прийти в себя и выйти в свет не в качестве «принеси-подай-открой рот»… Вообще, про графа ходили разнообразные и весьма интересные слухи, начиная с того, что у него есть пыточная в подвале, заканчивая тем, что все, кто остаются в его доме на ночь, выходят оттуда окрылённые любовью. На самом деле Попов был просто гостеприимным хозяином и своего рода меценатом. Для своего времени у него были очень прогрессивные взгляды. Поэтому мальчишка, попав в его заботливые руки, получил какое-никакое образование и в качестве благодарности, иногда развлекал дворянина тем, что читал ему стихи вслух или играл три заученных аккорда на фортепиано. В остальном Арсений Сергеевич ничего не требовал с Антона, к которому быстро сумел привязаться. И да, неженатый граф Попов влюбился. И очень боялся, что если выведет Антона в высшее общество, то либо потеряет, либо заставит его вспоминать о тех ужасных временах, когда все хотели его потрогать в том трактире. Мальчишка был слишком очаровательным, чтобы не обратить на него внимание. Граф ревновал. Антон улыбался каким-то дамам, принимал из их рук шампанское и не очень торопился покинуть их общество. Наверное, из-за своих чувств, которые так резко вскипели, Арсений Сергеевич поспешил покинуть приём, без зазрений совести соврав князю, что его спутник вот-вот потеряет сознание от количества выпитого. «Ещё совсем юн», — понимающе закивал хозяин дома, отправляя дворецкого распорядиться о карете. Какое-то время ехали молча. Попов показательно не смотрел на мальчишку, уставившись в маленькое окошко. Темно, безлюдно и, будь он чуть больше паникёром, сказал бы, что опасно. Но у него в трости клинок, так что и за себя, и за Антона он был спокоен. А вот парень был совсем какой-то расстроенный, потерянный. Он упал на колени к ногам Арсения и положил голову ему на колени. От него сильно несло разными парфюмами вперемешку с потом и алкоголем, но дворянин не только не поморщился, но и, умилившись тому, насколько симпатичным было в этот момент лицо парня, начал гладить его по волосам. — Я так устал, — шептал Антон, обнимая колени графа. — Простите, Ваше Сиятельство, что я не спросил вашего разрешения, — словно опомнившись, принялся тараторить мальчишка. И вот разве можно на него ругаться или злиться? Попов сглотнул: Антон обезоруживал его, лишал даже невозмутимости. — Но все они так много касались меня, а я хотел только вашего внимания, — вдруг честно признался парень. Он вдруг отстранился, посмотрел в глаза графу и, взяв ладонь, которой его всё это время гладили, принялся целовать фаланги и костяшки пальцев. Арсений улыбнулся уголками губ. Он ведь уже говорил, что влюбился в этого мальчишку? А он тут творит с ним такое… И всё же Попов старается держать себя в руках, чтобы парень не думал, что так легко ему могут сходить с рук его шалости. — Да неужели? — беззлобно, с наигранным удивлением спросил Арсений Сергеевич. И даже выгнул бровь для пущей показательности. — А кто же тогда весь вечер выпивал в обществе дам, ни в чём им не отказывая? — Вы оставили меня, — Антон смотрел преданными зелёными глазами, в уголках которых скопились слёзы. Он был действительно огорчён, что граф привёл его в незнакомый дом и бросил. — Я не знал, как мне быть… Я так боялся, что могу опозорить Вас, поэтому и был приветлив. Попов почувствовал, как что-то кольнуло его, словно неумёха-портной забыл достать булавку из пиджака. А это всего лишь была совесть, чувство вины. Когда они пришли, все сразу заметили новое (красивое и очень милое) лицо, поэтому граф нарочно оставил мальчишку. Ревность — страшная штука, совершенно отключает здравый смысл. — Прости, — не сдерживая улыбки, прошептал Арсений, погладив щеку Антона. А потом он похлопал по месту рядом с собой, немного отодвигаясь в сторону. — Садись рядом. — Я правда могу? — Неужели ты хочешь ослушаться меня? Антон быстро закачал головой и сел куда ему было велено. Хотя… Наедине граф редко вёл себя с ним так, как обязывало положение. Всё чаще это были просьбы в дружеском тоне, с этим «пожалуйста», от которого сердце мальчишки взрывалось фейерверком. Арсений обнял парня за плечи и прижал к себе так, чтобы голова Антона легла ему на плечо. Опьянённый и уставший, Антон уснул за пару минут. И так сладко сопел, что Арсений даже не стал его будить. А утром мальчишка, который явно не мог понять, как оказался в кровати и разделся, сильно смущался и хотел просить прощения перед Поповым, но тот лишь приобнял его, сидящего на стуле в столовой, и, склонившись, чмокнул в висок. С тех пор Арсений Сергеевич никогда не брал Антона с собой на приёмы и званые вечера, не разрешал выходить из комнаты, если к нему кто-то приходил. И очень редко по вечерам, когда они сидели в одной комнате или на террасе, он мог словно ненароком обронить: «А про тебя спрашивали». Но мальчишка, как правило, даже не спрашивал, кто это был и переводил тему, а в последний раз, слишком громко опустив ложку на блюдце, ответил: «А вы скучали по мне?». Попов иногда просил парня читать ему вслух. Ему нравилось слушать голос Антона, а последнему — радовать графа. Но в последнее время Арсений превратил это занятие в какую-то странную игру. Они сидели в кабинете дворянина, и он снова попросил. Мальчишка пару минут думал, что ему прочитать, пока не зацепился взглядом за одну из газет. — Александр Сергеевич? — спросил Антон, уточняя, подойдёт ли Пушкин под настроение графа. Тот лишь одобрительно кивнул. — Ну хорошо… «Что в имени тебе моём»… Антон только набрал воздуха (а ещё смелости) и собирался начать, как Арсений Сергеевич, дёрнув его за руку, усадил к себе на колени. Одну руку он обвил вокруг талии мальчишки, а кончиками пальцев на второй — едва уловимо провёл от колена вверх по бедру. И почувствовал, как парень в его руках вздрогнул от мурашек. — Что вы?.. — Ты читай, читай, — спокойно просил граф, приближаясь к шее мальчишки, втягивая носом знакомый запах. От него пахло свежими летними цветами. «Гулял сегодня в саду», — удовлетворительно подумал дворянин, хотя немного расстроился, что его он не позвал. — Главное, не сбивайся. Ты же знаешь, что я не люблю, когда ты заикаешься, — Попов поднял голову, глядя Антону в глаза. Тот неуверенно кивнул, не споря с правилами игры. — Ты ведь не расстроишь меня, малыш? — Я буду стараться, — сглотнул Антон, начиная:

Что в имени тебе моем? Оно умрет, как шум печальный Волны, плеснувшей в берег дальний, Как звук ночной в лесу глухом…

Он правда старался. Делал в некоторых местах длинные паузы и жадно хватал ртом воздух. Арсений Сергеевич оставлял короткие поцелуи на шее мальчишки, пальцами через рубашку гладил бока Антона, опускался до тазовых косточек и едва-едва переходил на бедро. Мальчишка тяжело выдыхал и понимал, что все строчки стихотворения путаются в голове. Хочется найти напечатанную версию и попробовать хотя бы прочитать.

Оно на памятном листке Оставит мертвый след, подобный Узору надписи надгробной На непонятном языке.

Арсений расстегнул несколько пуговиц на рубашке Антона, в который раз замечая, что парень пренебрегает всеми правилами этикета в одежде… Словно дразнит его, ждёт какой-то реакции. И Попов, оттягивая ворот с одной стороны, кусает выступающую ключицу. Какой к чёрту Пушкин? Антон томно выдыхает, ему так хочется простонать, когда граф начинает целовать место укуса, словно хотел зализать раны, но ловит на себе взгляд мужчины. И тут же закусывает губу. Нет, он не должен расстраивать Арсения Сергеевича.

Оно на памятном листке Оставит мертвый след, подобный Узору надписи надгробной На непонятном языке.

Граф оголяет плечо своего тактильного, чувствительного мальчишки. Покрывает кожу поцелуями, замечая маленький шрам, который навсегда останется воспоминанием о тех временах, когда Антон работал в трактире. Арсений вдруг вспоминает, сколько на нём было синяков, какой он был худощавый, бледный и несчастный, когда он привёз его к себе в дом. Попов смотрел на чистое плечо, проводил по нему кончиками пальцев, особенно чётко касаясь того самого шрама. И сам закрывает его рубашкой, прижимает мальчишку к себе.

Но в день печали, в тишине, Произнеси его тоскуя; Скажи: есть память обо мне, Есть в мире сердце, где живу я…

Наконец-то заканчивает Антон, и Арсений вознаграждает его поцелуем в щеку. Парень тяжело дышит и облизывает свои искусанные губы. Граф застёгивает его одежду. — Молодец, — тихим голосом хвалит его Попов и даёт понять, что ему стоит подняться. — Иди, у меня есть ещё дела, — разворачивает податливого мальчишку спиной к себе и напоследок мягко шлёпает по ягодице. Антон уходит растерянным. Эту игру Арсений проводил ещё несколько раз, но всегда останавливался на безобидных вещах, которые только будоражили воображение мальчишки и заставляли его стыдливо прятаться в своей комнате. Нет, конечно, он не имел права даже думать о том, что между ним и графом может быть какая-то близость. Но его так обижало, что Попов с ним так поступает. Сердце мальчишки медленно разбивалось, и в этот раз не от переполняющей его любви и нежности. И, когда Арсений в очередной раз возбуждённо дышал, опаляя его ухо своим дыханием, Антон заскулил и едва ли не заплакал. Попов вдруг остановился и хотел посмотреть в эти большие зелёные глаза, понять, что случилось, но увидел лишь дрожащие длинные ресницы, под которыми скопилась влага. — Малыш, что с тобой? Антон, который всё это время сидел на столе, куда его усадил сам граф, только опустил голову. Разве может он признаться в чём-то подобном? Ему вообще не следовало расстраиваться: Арсений Сергеевич и без того уделял ему много внимания. Но Попов взял лицо мальчишки в свои руки и заставил смотреть на себя. — Я позорю Вас? — тихо спросил Антон, сгорая от стыда. Ему так хотелось отвернуться, но сильные, тёплые руки не давали этого сделать. — Вы стесняетесь меня? — Боже мой, мальчик мой, да с чего такие мысли? — Попов большими пальцами гладил красные щёки мальчишки. Он был такой горячий, из-за чего невольно можно было подумать, что он заболел. И Арсений приблизился вплотную к столу между ног Антона. Между ними уже почти не было расстояния. — С того раза Вы сторонитесь меня перед другими людьми, — парень всхлипнул. Арсений почувствовал влажные капли на своих пальцах. — Я сделал что-то не то? «Нет-нет-нет, только не плачь», — ураганом пронеслось в его голове. Мужчина и не заметил, как подался корпусом вперёд и начал целовать его щёки, нос, закрытые глаза. — Если бы ты только знал, как я сгорал от ревности, — горячо шептал у самого лица Антона граф. Вместо вдохов — короткие поцелуи, которыми он осыпал мальчишку. — Они все прикасались к тебе, а я не знал, как это прекратить. Я ведь не могу показать всем, что ты моя единственная слабость. «Я бы променял весь этот чёртов высший свет на тебя одного, если бы мог», — ураганом проносится мысль в голове Попова, пока он продолжает короткими горячими поцелуями сушить слёзы на щеках парня. Ладонями он держал лицо Антона, пока тот дрожащими длинными пальцами хватался за запястья графа. Антон в его руках такой податливый и, кажется, совсем маленький. Он стыдливо пытается спрятать своё лицо, но в то же время хочет быть ближе к Арсению Сергеевичу, хочет в его объятия. Дворянин никогда не говорил о своих чувствах, а парень — не требовал; считал, что у него нет на это никакого права. Он и сам долго боялся, что это непривычное чувство внутри него — только кричащая благодарность, которую мальчишка мог выражать лишь послушанием и верностью. Но в какой-то момент он понял: благодетелей не хотят. Ведь священник тоже был к нему добр, давал кров, когда ему было нужно, но это всё другое. Арсений и чувства парня к нему — это всё не то. Такого он не чувствовал ни к кому. — Но вы отталкиваете меня, — почти что проскулил Антон. И только тогда он со страхом поднял влажные и блестящие от слёз глаза на графа. В его взволнованном взгляде застыл немой вопрос: «О чём ты?». Мальчишка сглотнул, от подступающей тревоги задрожал кадык. Попов рассердится? Назовёт его неблагодарным щенком? Ударит? Или, что будет хуже всего, резко сменит свой взгляд, одаривая его лишь молчаливым презрением? Но Арсений продолжал трепетно гладить лицо парня. — Вы знаете о моих чувствах, вы видите их и то, что я тянусь к вам, — и словно в доказательство своих слов, Антон шевельнул ногой, показывая, что между расстояния — пять сантиметров. — И вы так ласковы со мной, а потом — прогоняете, словно просто играетесь. Всхлип вырвался непроизвольно. Антона никогда особо не любили. Он был самым хилым и бесполезным ребёнком в семье, чудом выжившим и ставшим настоящим проклятьем для родителей, схоронивших двух старших сыновей и дочь во время войны 1812 года. Можно сказать, что мальчишку продали какому-то купцу за мешок муки, а оттуда он уже и попал в трактир. В жизни парня не было ничего хорошего, пока не появился граф Попов со своей очаровательной улыбкой, голубыми глазами и ужасающе добрым сердцем. Он, кажется, стал единственным человеком, который заботился и переживал о нём. За несколько лет у Арсения Сергеевича Антон возмужал, поумнел, подрос — похорошел. Он уже не выглядел как тот, о кого можно вытирать ноги, и в городе, даже если он появлялся один, все доброжелательно склонялись перед ним: он ведь был взят на попечение графом. А злить знать местные совершенно не хотели. Не важно, были ли чувства других людей искренними или вызваны опасением, что Попов с ними расправиться, но мальчишка внезапно стал объектом всеобщего внимания. Особенно у юных гимназисток и молодых барышень. И если бы это всё хоть самую малость значило что-то для Антона — было бы проще, наверное. Даже в доме у художников, среди картин и других произведений искусства, которые показывал Попов мальчишке, он всегда смотрел на графа. На его статную фигуру, изящные длинные пальцы, которые с одинаковой элегантностью могли держать трость или бокал и перебирать клавиши фортепиано. Антон порой задыхался от всей той нежности, которую он сдерживал внутри себя. Ему казалось, что даже если все звёзды померкнут, он никогда больше не будет бояться темноты, пока рядом есть Арсений. Но нужны ли Попову все те трепетные чувства, которым наружу дал выход мальчишка? — Мой хороший, — Арсений вдруг убрал руки с его лица и крепко обнял, сокращая все те сантименты, которые заполнялись отчаянными всхлипами мальчишки: «Не оставляй меня». Попов гладил Антона по волосам, зарывался в них пальцами и сжимал в своих руках парня так, словно им предстояла долгая, томительная разлука. — Я не отталкиваю тебя, не играю твоими чувствами, малыш, — и ему хотелось добавить что-то вроде: «Как ты вообще мог об этом подумать?» — но мужчина прикусил себе щеку, боясь, что эти слова могут быть восприняты не так. — Я хочу быть с тобой, — одна рука осталась лежать между лопаток Антона, в то время как граф, отстранившись, пальцами второй руки поднял голову собеседника за подбородок, вынуждая посмотреть ему в глаза. — Я хочу тебя, — тихо, почти что одними губами на выдохе сказал Арсений. Дыхание Попова ощущалось на губах мальчишки. От этого они мгновенно пересохли. Антон кончиком языка быстро облизал их, сглатывая внезапно накопившуюся слюну. То, что говорил Арсений, заставляло всё внутри него сжиматься в огромный, тугой узел; словно натягивалась струна — и от переизбытка эмоций она лопалась. И эхо ещё долго звучало внутри, приятным теплом разливаясь по всему телу. — Есть одно дело, которое мне надо закончить, чтобы я мог быть с тобой и ни о чём не переживать, — улыбаясь, продолжил Арсений Сергеевич. — Так что не волнуйся, мальчик мой, просто дай мне немного времени. Хорошо? В голосе Попова было столько нежности и теплоты, что Антон, даже если бы хотел, не смог противиться. Он кивнул, чуть виновато улыбаясь. Арсений не ругался на него за истерику и уж точно не собирался выгнать; он любил его. И мальчишке было слегка совестно, что он вот так обошёлся с чувствами мужчины. Они долго обнимались. И эти объятия, полные ласки, высказывающие все сдерживаемые чувства, надолго запомнились Антону. С того дня граф был чертовски занят, несколько раз покидал своё имение на несколько дней и, как знал мальчишка по слухам шепчущейся на кухне прислуги, неоднократно ругался с какой-то барышней. Антон несколько раз видел, как она отчаянно стучалась и даже разбила какую-то фарфоровую чашку на летней террасе. Парень тогда случайно стал свидетелем того, что не должен был видеть. И Арсений поспешно уводил его, придерживая за плечо, пока эта девушка смотрела им вслед. Попов тогда отругал его, даже повысил голос на эмоциях, но увидев, как стушевался непонимающий мальчишка, крепко прижал его к себе. «Она может причинить тебе вред», — только и сказал тогда Арсений. Снова уехал, оставляя свои просьбы-приказы выведенными красивым почерком на бумаге на столе в его комнате. Не общаться с незнакомцами и не пускать никого в дом; хорошо кушать, читать книги и регулярно гулять в саду. Антон правда старался, но всё чаще беспокойно ворочался по ночам в кровати: что происходит с его Арсением? Почему он такой встревоженный и злой? Мальчишка никогда не вдавался в политические интриги и доподлинно знал, что Арсений Сергеевич всегда старался обходить их стороной. Он не состоял ни в каком тайном обществе, читал новую литературу, часто привозил книги из-за границы и, будучи образованным дворянином, находил подходящий момент, чтобы все свои знания спрятать и притвориться дурачком. Антон просто не мог представить, что Попов мог быть втянут в какую-то политическую заварушку. Но, когда мужчина не уезжал, к нему приходил Павел Алексеевич. Он был уже много лет поверенным во всех делах графа. И столь частое присутствие адвоката в доме не могло не настораживать. Антон, как и раньше, во время присутствия в доме постороннего человека либо сидел в своей комнате, либо гулял в саду. И всё, кажется, должно было наладиться. Только тревога не отпускала Антона. Если бы чувства были физически осязаемыми, то те, которые он испытывал в тот момент, были бы липкими и противными. Он не мог избавиться от них, сбежать из их плена. И рассказать Арсению Сергеевичу тоже не мог — тот был так занят, что побледнел, исхудал, а под глазами у него залегли большие и тёмные круги. И лучше бы это был недосып, усталость… Но нет. Арсений через несколько дней свалился с ног, буквально потерял сознание на глазах у Антона во время завтрака. Парень так запаниковал, что даже не знал, как и куда ему податься. Отнёс графа в его комнату и велел звать доктора. «Что теперь будет?» — трогая горячее лицо, покрытое холодным мокрым потом дрожащими руками, думал Антон. Попов выглядел как мертвец. И лишь слабое дыхание выдавало в нём живого — пока ещё, сделал сам себе осечку мальчишка, потому что доктора всё не было и не было — человека. Отравление, яд… Все слова врача, казалось, были выдумкой. Антону сложно было поверить, что этого очаровательного мужчину с таким чутким и добрым сердцем можно было за что-то не любить. Парень хотел закричать: «Не надо меня обманывать!» — но не смог выдавить из себя и жалобного писка, пока врач стучал стеклянными баночками в попытках приготовить противоядие для графа. Попов честно шёл на поправку. Слабо улыбался, пока Антон день и ночь кружил вокруг него: то подушки взбить, то почитать стихи, то покормить… Он так боялся, что если потеряет Арсения из виду, то с ним снова что-то приключиться. Он держал его за руку, пока мужчина спал. И иногда сам засыпал сидя на полу у кровати графа, положив голову рядом с ним. Когда Антон был не рядом, он тайком от Арсения Сергеевича проводил своё расследование. Попов запрещал мальчишке влезать в это, говорил, что для подобных дел есть полиция, но парень просто не мог усидеть на месте. Арсения совершенно точно отравили в имении. И сделать это мог кто-то, у кого был допуск к кухне. Но таких людей — тьма… Можно сказать, что вся прислуга. А Антон не имел никакого права учинять им допрос. Ведь он почти такой же как они — взятый Поповым с улицы человек. Тогда мальчишка сделал единственное, на что он смог додуматься. Сперва на столике у двери в покои графа оставляли еду для него, ведь Антон (а следом и мужчина, который согласился лишь для душевного спокойствия своего мальчишки) запретил всем, кроме него и врача приходить к Арсению. А потом сам парень брал ещё тарелку: «Я ведь тоже голоден». Он менял местами порции. Так боялся, что отравитель снова попробует убить Арсения… Антон правда думал, что это хорошее решение. Попов, как говориться, цвёл и пах. Ему становилось лучше с каждым днём, чего не скажешь о самом мальчишке, который был постоянно сонным и уставшим. — Мальчик мой, — гладил болезненно-белую кожу лица Арсений и тянул парня на себя, чтобы он сел к нему на кровать. — Ты вообще спишь? Боже, ты выглядишь таким измотанным. — Не пережи… — Антон зашёлся в приступе кашля, закрывая рот ладонью. Попов сжимал в руках содрогающееся в приступе тело и почти не дышал. Мальчишке уже нужен был не просто отдых, а врач и хорошее лечение. — …вайте. Я в порядке, — он вымученно улыбнулся и убрал ладонь ото рта. На фоне бледного лица резко выделялись окрашенные теперь красным губы. И Арсений всё моментально понял. Он накрыл ладонь мальчишки своей и перевернул. Кровь. Алое, ужасающее пятно, которое он собирался скрыть. Его мальчик — самый настоящий дурак. И у этого дурака неестественно запрокинулась голова, а тело, которое внезапно стало слишком тяжёлым, повалилось на графа. — Антон? — Арсений перехватил мальчишку так, чтобы его спина была на его руке, и прижал к себе. Он сглотнул, на несколько секунд зависая. Надо было проверить дыхание и пульс, но что он будет делать, если их не окажется? Что, чёрт возьми, делать Попову с умирающим человеком на руках? Как ему жить без Антона? Дрожащими пальцами он почувствовал слабое биение. Ещё… Ещё есть шанс. — Малыш, держись. Слышишь меня? Не умирай, малыш. Суматоха. Арсений не помнит, как позвал прислугу и приказал, срываясь на крик, доставить врача как можно скорее. Не помнит, как онемевшими губами пытался говорить, что Антон умирает. Помнит лишь подушечки своих пальцев на его холодном лице; помнит, как растирал его плечи, пытаясь согреть; помнит, как мальчишка приоткрыл затянутые пеленой глаза и попытался протянуть руку к лицу Попова скорее на звук, инстинктивно — он не видел, что делает. Арсений помнит, как что-то отчаянно шептал ему, горячими поцелуями покрывал лицо и ту самую протянутую ладонь. Но холод тела обжигал его. И, конечно же, помнит, как глухой голос врача констатировал факт, сверяясь с карманными часами: смерть Антона наступила в 15:48. Отравлен. Арсений прижимал к себе своего мальчика и плакал, плакал, что-то говорил, но ничего не вылетало из его горла. Кроме гортанных звуков безнадёжности. Он ведь готовил документы, чтобы мальчишке можно было дать его фамилию, впустить его в семью. Он ведь хотел вместе с ним отправиться за границу и показать ему так многое. Хотел отправиться на Кавказ на воды. Хотел показать ему весь огромный мир и свою любовь. Арсению показалось, что под пальцами он чувствует горячие слёзы. Мужчина открыл глаза. Наваждение, этот страшный сон, который пролетел за одно мгновение и твёрдо поселился в голове, словно только его и не хватало, — прошёл. Это всё ещё была его гостиная, где он несколько мгновений назад прикоснулся к губам Шастуна. И это его слёзы так сильно обжигают его. Он отстранился, проводя подушечками больших пальцев по щекам парня. Его, кажется, немного даже трясло от всего увиденного. Ну конечно — собственная смерть. Такое сложно переварить сразу. — Тоша? — архитектор обнимал и гладил его, стараясь хоть немного успокоить. — Не плачь, мой хороший. Это всё давно прошло. Они какое-то время молчали. Антон рвано дышал и всхлипывал куда-то в плечо Попову и даже не думал о том, что мужчина может, пусть и в шутку, отругать за испачканную футболку. А Арсений крепко прижимал его к себе: вот он, его Антон. Живой, здоровый. И совершенно точно не планирует совершить акт самопожертвования — если не считать того, что он сейчас от души рыдает за них обоих. — Похоже, я приношу тебе одни несчастья, — горько усмехнулся Попов, просто стараясь вывести парня на разговор. После всего — он точно нужен. И Шастун отстранился, глядя на мужчину так, словно он сказал что-то, что граничит между тупостью и скорой психиатрической лечебницей. — В прошлой жизни ты умер, спасая меня, в этой — был уволен… Кажется, наш союз не очень любит судьба. Арсений гладил волосы Антона, убирал со лба пряди, которые к нему прилипли. Он просто хотел трогать его, понимать, что всё увиденное — лишь осколки воспоминаний прошлого. Шастун не умирает, не пропадает. Он тут. Его можно усадить к себе на колени и прикасаться, обнимать, целовать… И Попов не отказывает себе в этих желаниях. — Не неси чепуху, — дуется Антон. У него теперь ещё более красные, воспалённые глаза и ещё немного хрипит, дрожит голос от слёз. Но он старается вести себя так, словно ничего не происходит. — Граф Попов сделал счастливым того Антона, а ты — меня. Я бы поступил так же, если бы мог прожить ещё раз ту жизнь, — уверенно заявил Шастун, чмокая Арсения в уголок губ. — К тому же потерять работу — не конец света. У меня уже есть другая. — Абсолютно отвратительная, — возмутился архитектор, прижимая Антона к себе. — Ты постоянно сидишь за компьютером и бездарно растрачиваешь весь свой потенциал, — фырчит Попов. Журналист знает, что он прав. Но пока это самое стабильное, что он смог найти, учитывая, какой скандал он устроил перед уходом. Выбирать не приходится. Хотя Арсений не раз ругался на него за это: «Зачем я зарабатываю деньги, если не могу потратить их на парня, в которого влюблён?». — В крайнем случае я могу быть блогером, — вдруг осенило Антона, словно он только сейчас вспомнил, что это намного выгоднее, чем быть просто журналистом. Ну, если получится раскрутиться, конечно. — Ты хочешь свести меня с ума? — Попов выразитель выгнул бровь, а потом подался головой вперёд, утыкаясь носом в шею своего парня. — Ты думаешь, ничего не выйдет? — Я думаю, что выйдет слишком, — Арсений прервал свою мысль, чтобы усыпать поцелуями шею Антона. Как же прекрасно просто иметь такую возможность. Возможно, ему стоит закончить с Шастуном то, что не смог сделать граф Попов. — Ты вообще видел своё лицо? Ты же мгновенно станешь звездой соцсетей и кумиром девчонок. Я же сойду с ума от ревности. — И что мне делать с армией поклонниц? — совершенно серьёзно спросил Антон, но Попов, слегка прикусывая его шею, заставил парня выгнуться и тихонько простонать. Вот же чёрт — не архитектор. — Я ведь люблю тебя. Арсения такой аргумент обезоружил окончательно. Он и так не собирался противиться желанию Антона — что угодно, лишь бы не та работа, на которой он сейчас. Но он всё же выдохнул в шею парня, заставляя по его телу пробежать волну мурашек. Арс хотел сказать, что он поддержит и всячески поможет Шастуну, но вдруг понял: не нужно. Антон доверчиво прижимается к нему всем телом, а сам мужчина видит и чувствует, как тяжело сглатывает парень. Шастун чувствует внутри себя что-то тягучее и вязкое. Оно падает внутрь как камень в колодец. Долго летит и дразнит все внутренние органы ожиданием, а потом чувства внутри взрываются и, как брызги по стенкам колодца, разлетаются внутри. Он уже не может остановить своё желание, тягу к Арсению. — Хочешь Пушкина? — на выдохе произносит Антон. Получается пошло, хотя парень хотел лишь безобидную шутку. — Хочу тебя.