Санти

      — Пойдём за мной, — сказал он и протянул руку.       Я ухватилась крепче. Громко хлопнули на морозе наши кожаные перчатки. Лошади шли в поводу и тихо потряхивали головами, сметая с грив и розовых носов снег. Его белая кобыла месила сугробы копытами, перебирала железо губами и толкала трензель шершавым языком. Пятнистая коричнево-молочная шкура моего мерина стала почти вся серебряной от измороси, сыплющей с неба пудрой. В тишине брякала упряжь и завывал ветер. Северные равнины были заснежены так, что через хребет уже не перебраться — нам пришлось остановиться здесь, на переправе близ Пайни-Вудс, и смириться с тем, что Рождество это мы отметим вдвоём, он и я.       Он подёрнул худ вниз, стянул с подбородка и проговорил, глядя мне в глаза — своими, почти чёрными, как агат, и такими же блестящими:       — Если остановимся вон там, в низине, за скалой, будет лучше ночевать. Не забоишься?       Я впервые решилась на конный тур по Техасу. Горела идеей лет семь. Практиковалась в конной выездке, чтобы отправиться в долгую дорогу по прерии под руководством гидов. Но не ожидала, что потеряюсь в буране на вторые сутки перехода, и что нас накроет сырая пелена снегопада, такая плотная, что вытяни вперёд руку — и не увидишь её.       Палатка осталась у Дэрила, моего гида. При мне — паёк, сухое топливо, котелок, вода, попона.       Мы должны были сегодня отмечать Рождество на ранчо.       Мы должны были вернуться все. Палатка мне бы не сгодилась.       — Я везучая! — постаралась перекричать ветер, но вышло плохо, и мой спутник поморщился и улыбнулся. Широко и белозубо. — Буду праздновать в хорошей компании!       Честно говоря, мы совсем незнакомы. Когда буран поглотил огромным белым чудовищем конские крупы и заглушил голоса, из молочного кружева выступил, выдыхая пар из-под чёрного худа поверх ковбойской шляпы, мужчина. Спешившийся, с белой кобылой в поводу. Он тут же улыбнулся и махнул рукой.       — Я потерялась, — растерянно сказала ему тогда. — Куда все пошли, ты видел?        — Сам заплутал. Такая непогода… — он покачал головой. — Но группа большая, вряд ли они забрались далеко. Пока следы не замело, пойдём по ним?       И подал мне руку.       Мы шли час или больше, разговорились. Выяснилось, что его зовут Санти, и он — чероки по отцу, а по матери — хунгпапа. Я удивилась: официального бэнда чероки в Техасе вроде же нет? Он пожал плечами и сказал:       — Мой дед жил здесь, мой прадед жил здесь. Здесь жил и умер мой отец. На этой земле — мои тотемы и святыни. Почему же нет бэнда, если здесь есть целый я?       Железная логика. Кивнув и согласившись, я поплелась следом за Санти. Идти было долго и муторно, мы проваливались в снег где по колени, а где по бёдра. Терпения не хватало, сказывался мой прежний диванно-роскошный образ жизни: неприспособленная к таким условиям, я быстро устала.       Но Санти покачал головой, когда я предложила продолжить путь верхом, и сказал:       — Здесь такой опасный каньон, Дигго-Пайнс. Мы идём по его внешнему краю. Он скользкий и очень обрывистый, а в пурге ты ничего не увидишь и оступишься, уж поверь. Лететь туда, вниз, высоковато. Пешей можешь провалиться в снег и с ним сползти к краю, но я тебя подхвачу, а уж если оступится лошадь… — он поправил шляпу. — Короче, иди за мной след в след и не беспокойся.       Мне не нравилось, что мы идём вдоль пропасти, потому что каменные ржавые столбы каньонов — места опасные. Как нас вообще сюда занесло? Шли же по ровной тропе.       И зачем я вообще поехала в Техас? Могла бы поехать куда угодно. Валялась бы на шезлонге под пальмой и попивала кокосовую воду из ореха, колотого пополам мачете. Плавала бы в воде, лёгкая, как пёрышко…       Впрочем, я и сейчас почти плаваю — по колено в снегу. Шаг сделать страшно, земля идёт под откос, а каньон проступает из бурана высокой горной грядой и обрывистым поколением скал, срезанных дикими техасскими ветрами.       Мне всё кажется, что снег начнёт двигаться и потащит меня, и Санти, и кобылу с мерином в ледяную бездну. Я осторожно посмотрела туда и увидела в бесконечно-белом мареве далёкую, вспученную сугробами и травянистыми кочками землю.       По ногам пробежала предательская судорога, лёд хрупнул под каблуком, и я застыла, глядя, как пересыпается через каменистый край скалы снег.       Тут моего плеча коснулись, Санти положил на него руку. Уверенно подошёл ко мне вплотную, двигаясь по отлогому сланцу так, будто был к нему намертво приклеен подошвами сапог. Ресницы замёрзли белым инеем. Он окутал его брови, он оплёл морозным кружевом иссиня-чёрные волосы. Санти снова опустил худ и улыбнулся, и улыбка эта была отрезвляюще хороша — настолько, что тремор в руках пропал, а судорогу в ступнях словно бы иглой укололи.       — Не замирай, — мягко попросил он и ухватил меня за рукав куртки.       Так и вели мы в поводу друг друга. Санти — кобылу и меня, я и мерин покорно плелись за ними. Четыре точки на теле белого исполина высотой с дом в десять этажей, а может, и того больше.       Ветер хлестал лица и спины плёткой. Лошади наши — и те устали, проваливаясь по грудь в снег. Санти упорно тащился вперёд. И наконец я заметила, что дорожка пошла под склон…       … Мы спустились ниже, преодолевая метр за метром горной гряды. Любой другой на крутых поворотах каньоновых хитрых лабиринтов разбился бы, не разглядел бы пути. Думал бы, что под ногой сугроб — а оказывается, неверный камень и бездна.       Белый мир вокруг нас медленно становился не таким ослепляющим. Мы вились по тропинке, как по кружевной ленте, едва держась ногами на скользких камнях, но Санти был как зачарованный. Он шёл и шёл, и наконец спустил всех нас вниз. Мне осталось только задрать голову к небу и присвистнуть, потому что теперь каньон нависал теневым столбом над нами.       Санти оставил лошадей в безветренном местечке, слабо стреножил и не привязал.       — В такой буран они не дураки далеко убегать, — усмехнулся он и стащи с кобылы какие-то палки, ветки, деревянные столбики.       Я долго хмурилась, не понимая, что он делает — костёр, что ли, но затем Санти завёл меня в выщербленный в скале грот и соорудил там, притом очень быстро, подобие совсем маленького вигвама.       — Вот, — выдохнул он и встряхнулся от снега. Я поспешила ближе и помогла смести снег с плеч и спины, отчего перчатка вмиг стала мокрой. — Подожди снаружи малость, сейчас я нам устрою ночлег.       Я кивнула и слизнула кровь с треснувшей губы. Немного смутилась: палатка-то крохотная, а в Санти не меньше метра восьмидесяти пяти, верно. Я ему ровно по плечо макушкой. Но тут либо живёшь, либо выживаешь — некогда быть ханжой или морщиться, так что я с присела на корточки и с любопытством глядела, как в руках Санти разгорается костерок. Он снял с лошади свёрнутый в тугую колбасу плед, шитый индейскими рисунками и большим орлом. Постелил его на землю, отделил камнями очаг.       Я сняла с мерина свои вещи и предложила сразу убрать в вигвам еду.       Санти был согласен. В мой котелок набрали снега, поставили топить его на очаг. Я забралась внутрь и только тогда поняла, как сильно замёрзла.       — Сними перчатки и сапоги, — попросил Санти и сам стянул первым худ и сорвал с головы шляпу. — Ты вся взмокла под снегом.       Я согласно кивнула, пристальнее разглядывая его. Волосы длинные, окутывают плечи и спину, в свете костра чернота играет багровыми бликами в прядках у лица. Кожа смуглая, туго и гладко натянута на скулы. Лицо точёное, черты будто ножом искусно и смело вырезали. Глаза небольшие, а взгляд тяжёлый, совсем как складки таких же тяжёлых век. Улыбка широкая, но тепла в ней мало. Человек-противоречие.       Санти — подобравшийся, диковинный и дикий — индейский божок с тотема. Мне на миг стало страшно с ним в одной палатке, но от очага пошёл трескучий дымок, запахло хвоей…       — Надо раздеться, — сказал он и закатил глаза. — Не смущайся. Заболеть будет совсем дурно, а я не пристану. Погоди, дам тебе попону. Сейчас.       Он невозмутимо встал и вышел под снегопад, хотя куртку уже скинул. Только сейчас я поняла, что это была дублёная кожа и овчина изнутри: фасона старомодного, шитая бисером и алыми нитями по стежкам.       — Вот, — Санти принёс попону, и в вигваме враз запахло лошадью. — Раздевайся — будем отпаиваться. Ночь нам предстоит долгая, хмурая. Хорошо, если не заметёт совсем. Ударит холод, но ты не бойся. Здесь точно не замёрзнешь.       Он усмехнулся и хлопнул меня рукой по плечу — несильно:       — У Санти ещё никто не замерзал.

***

      Жар стоял в вигваме такой, что мне бы даже на Багамах было в солнцепёк прохладнее. Дремота валила с ног, но я держалась.       Чай на травах, который Санти подсунул мне в руку, был таким душистым, что чудились вокруг нас не камни, а свежий сосновый лес. Сам Санти тоже разделся до пояса, снял и штаны — под тёплыми замшевыми ноговицами оказались бриджи — и сел по-турецки. Он без спросу взял мою ступню, ледяную и замёрзшую после отсыревших сапог. Медленно разминая её и пальцы мозолистыми руками, молчал. Но странным образом молчание это казалось уютным. Потихоньку, постепенно, пальцы на ногах начали чувствовать, их закололо — так, что я поневоле захныкала. Санти уже взялся за вторую ступню, а затем так же размял мои багровые замёрзшие руки. Вместо того, чтобы выпить свой чай, плеснул кипятком себе на ладони — я вытаращилась на него — и умыл мне лицо.       Хвоя, ладан, древесная стружка — этим пахнуло в ноздри, и я поневоле уткнулась носом ему в руку. Уставшее сознание подсказало: у тебя было бы гарантированное обморожение. Ты же рук не чуяла.       — Как ты так сделал? — выдохнула, потому что взглянула на свои пальцы. Вместо багровых, вспухших, морозом истерзанных они стали обычными. Щёки прекратило колоть, губа больше не кровила. — Ведь были же…       — Я сказал, — он улыбнулся, — с Санти точно не замерзнёшь, м?       Мы посмеялись и начали пить чай из одной чашки — второй у нас не было. Я передала её в руки Санти, сделав ещё глоток, и обвела рукой вокруг.       — В вигваме так жарко.       — Типи, — коротко поправил он и подул на чашку, держа её кончиками пальцев. — вигвамы — это вашиэ, белые, часто говорят, однако дело в том, что не все типи — вигвамы. Понимаешь?       Я кивнула. Логика у Санти была железная. Я взяла чашку у него из рук и отпила снова.       — Понимаю.       — Хорошо, — кивнул он и улыбнулся.       Лицо и тело у него блестели. Он был весь потный. Литые мышцы гладко лоснились от жара. Дышать в типи было как в бане влажно и горячо. Лёгкие прочищались с каждым вдохом, с каждым выдохом. Я спустила с плеч попону, потому что терпеть жар было трудно, и стало как-то плевать, что осталась только в белье.       Санти совсем на это не смотрел. Он смотрел мне в глаза.       Рождественская ночь выдалась действительно свирепой. Всхрапывали и повизгивали лошади. Санти прямо так, как был, выходил проведать их — не единожды. Я тревожилась, глядя в широкую влажную спину вслед — не замёрзнет ли?! — но он заходил в типи и приносил с собой холодную вьюгу, снежинки и каньонную свежесть.       — Сегодня Вакан, священный день, — тонко подметил Санти. — Рождество у тебя — если иначе.       — И ты его празднуешь? — удивилась я. — Ты католик?       Он молча покачал головой.       — Баптист? Протестант?       — Я к вашей вере отношения не имею, — сказал он. — Но Вакан празднует столько людей, что земля гудит от вашего счастья. Детская радость передаётся токами в почве, перестукивается в скалах. Звенит в воздухе. Вакан — большая радость для всех, а значит, и для меня тоже. Хотя бы до полуночи…       Я никогда не слышала, чтобы индейцы отмечали Рождество, и спросила о том. Санти заколебался.       — Для нас это день скорби, — он прищурился, сел удобнее и дальше от меня. — Много всего плохого случалось в это время. После Рождества, через четыре ночи, белые пришли в деревню лакота близ Вундед Ни. Тогда полегло восемьдесят четыре мужчины, сорок четыре женщины и восемнадцать детей. Я до сих пор слышу, как они кричат в этот день, потому что их боль не омыли кровью. Некому было омывать больше. Некому мстить.       Я похолодела. В голове плыл и таял горячий воздух в типи, но по позвонкам будто пробежались ледяными пальцами. Санти погасил жестокую улыбку и посмотрел вперёд, в огонь:       — За десять ночей до Рождества убили двумя выстрелами Сидящего Быка, великого сахема. Казалось бы, оборвали жизнь только одному человеку. Но сокол собирает по жилочке. После его смерти хункпапа, его племя, бежало к миннеконжу. Их лагерь разгромили белые. Там погибло три сотни, из которых двести были женщинами и детьми.       В типи стало холодно, будто накидку разметало и под остовы забрела позёмка. Я поневоле съёжилась и накинула себе на плечи попону обратно, с беспокойством глядя на Санти, а тот говорил всё твёрже, всё медленнее. Взглянула на его руки — и похолодела. По венам потянулась инеистая голубая змейка. Глаза запали, веки потяжелели, а челюсти выдвинулись вперёд, словно от всего лица Санти остался только череп.       — Наутро после этого дня лет двести назад тридцать восемь индейцев повесили здесь, в этих каньонах, — слова срывались с губ лаем. — С черепов собрали скальпы, с трупов сняли оружие. Оставили их на поклёв воронов и стервятников. Хорошая же им тогда была добыча…       Меня уже колотила дрожь. Воздух раскалился так, что руки онемели. Очаг почти погас, мерцая бледными искрами в глубине сухих веток. По нему поползла ледяная корка, а Санти неожиданно осунулся. Глаза мои слезились от холода, но я точно видела, что он весь окоченел и застыл неподвижной статуей. Только зрачки голодно и зло горели, вбирая в себя последние вспышки затухающей крепи.       — Санти, — прохрипела я жалко, сморгнула слёзы и увидела, что тень, упавшая с потолка типи на него, сокрыла полностью чудовищный образ под собой. Из тени этой донёсся жалобный глухой стон, а затем ему снаружи, из вьюги, откликнулись свистом. — Для вас Вакан умыт кровью. Потому не праздновать — бесчестно?       Его позвонки хрустнули. Жилы натянулись. Обледеневший и неживой, он повернул ко мне мёртвую голову и медленно кивнул.       Одна с мертвецом — здесь. В холодной типи. Я осторожно отогнула накидку и увидела, что белой кобылы нигде нет — только лошадиные череп и кости, разметавшиеся по снегу. Санти недовольно заворчал и заскрипел, раскачиваясь из стороны в сторону и угрожающе глядя на меня. Чёрные волосы упали на лицо, изуродованное смертью, искажённое ядовитой злостью. Холод пробрал по рёбрам, разгулялся по голому телу. Изо рта вырвался пар, и под мёрзлым пологом я сняла попону с себя и на коленях потихоньку придвинулась к жути, притаившейся в углу типи.       Нужно помнить, что это тот Санти, что не дал мне сорваться с обрыва. Ночь становилась всё злее и холоднее, она не хотела уступать мне доброго Санти, оставляла только злую мёртвую копию того неупокоенного, которого оставили тлеть в петле так давно. Где-то вдали я услышала людские крики и снова — одинокий гулкий свист.       — Есть у индейцев обычай такой, — губы уже едва шевелились. — Когда выбираешь того, кто тебе мил и приятен, накрываешь его своим одеялом. У тебя делали так?       Скрип не прекратился, напротив, стал сильнее. Ноздрей коснулся запах тлена. Я вытянула дрожащую руку и коснулась груди — ледяной, совсем не дышащей. Второй рукой крепко сжимая попону, торопливо, будь что будет, запахнула Санти и себя тканью, обняв его под мышкой. Щекой прижавшись к выступающей костяной ключице, ощутила укол в груди — игла была тонкая и ледяная — и окунулась в самое сердце тьмы.       Ветер снаружи зло выл и царапал типи, но я почувствовала — не сразу, а когда уже окоченела сама, так, что попона выпадала из кулака — что Санти дёрнулся и смолк. Полночь отступала.       Он подхватил ткань сам и укрыл уже нас обоих. Взглянул на очаг — и тот разгорелся, словно и не гас. Опустив подбородок мне на макушку, Санти тихо попросил:       — Вакан для меня — единственная ночь, когда брожу по земле. И бродить в желании мести и смерти больше не хочу. Каждый год мне холодно так, что душе больно. Согрей меня.

***

      Буран кусал типи, но тому было всё равно. Очаг горел ровно и высоко, и бояться больше было нечего.                    Прижавшись друг к другу самой страшной ночью в году, мы полусидя устроились близ огня, оба — сонно моргая. Мокрые от пота, горячие от жара, засыпали и вздрагивали, отчаянно надеясь продержаться дольше — но, когда ночь перевалила за половину, всё же окунулись в полумрак.       И в последний раз свист прозвучал далеко и печально. Он заставил меня крепче сжать в руках Санти и понадеяться, что свист оставит его в покое навеки…

***

      Эдмундс нашёл меня наутро, чудом не околевшей. Буран был такой силы, что ночью выдвинуться на поиски оказалось чистым самоубийством. Группа добрела до ночлега, и как только ветер утих, гиды отправились за мной. Нашли по свисту. Кто-то вёл их от каньона сюда — вниз, в каменную усыпальницу. Эдмундс долго спрашивал, как я сюда забралась, но ответить ему по правде я не могла. Нашли они и следы, но чьи — не могли сперва до меня допытаться.       Закутанная в ветхую истлевшую попону, засыпанная ветками, я отчаянно искала глазами Санти, но всё не могла найти.       — Повезло как покойнице! — усмехнулся Бёрдсдейл, мой второй гид. Почесал в затылке. — Спала на индейской могиле, ну и ну. Как ты вообще здесь очутилась? Местные шарахаются здешних каньонов как огня. Верят, что зимой мертвецы оживают и путают им следы, скидывают в пропасть, морозят насмерть.       Рукой он провёл по камню, счистил снег.       — Лежат здесь Ормонд Чёрное Перо, Лавленд Грозовой Шторм, Сантьяго Красный Урожай…       Глаза остекленели и застыли. Я глубоко задумалась, спрятала имя, запомнила и укрыла, только голос Бёрдсдейла перекликался далёким-далёким эхом.       Нет, мой Санти не морозил, а обогревал. Не убивал, а спасал.       Ладонь коснулась исцарапанного камня. Гиды мои притихли.       — До встречи в следующем году, Санти, — шепнула я гроту и улыбнулась. — Я обещаю вернуться и согреть тебя снова. Счастливого Вакана, мой друг.