my orange love

Когда ты принц, ты не думаешь о себе, о своём счастье, о своих мечтах, о своих желаниях и даже мыслях. В тебе нет ничего своего. Зачем? Кто тебе позволит? Ты серьёзно думаешь, что у тебя есть право на собственное мнение? Думай о престоле! О людях, которые в будущем будут твоей ответственностью, — о всей стране! Что ж, Вильгельм не знает, о чём думали его родители, когда отправляли в Хилерска. Все принципы и установки, которые так ловко вбили в голову ещё в самом раннем возрасте, над которыми работали самые равнодушные и дорогие из нянь и гувернанток, перевернулись к чёртовой матери вверх дном, оставив после себя лишь беспорядок, который пришлось бы разбирать. Одно лишь радовало — беспорядок на этот раз был его. Он сам его устроил. Вильгельм всё не мог понять, почему рассказывают о всех правилах этикета в ситуациях, когда ты находишься рядом с девушкой, но не учат, как ухаживать за собственным парнем? Это несправедливо. И вот, у него появился парень — он нашёл самого невероятного человека на свете! — а он не знает, как даже ему сказать, что тот от него без ума. Не может просто-напросто показать, что дороже человека в жизни у него нет, что вся жизнь не имела бы без него больше смысла и цели, что он и есть его жизнь. Симон — его жизнь. Воздух. Мечта. Любовь. — Mi amor, — блаженно протянул Вильгельм, немного прикрыв глаза от внезапного прилива удовольствия из-за каких-то двух слов. На лице скромно растянулась улыбка: ему так нравилось, как это звучит, когда обращено к Симону и ни к кому больше. С появлением в его жизни этого солнечного латиноамериканского мальчика Вильгельм начал ценить время, потраченное на уроки испанского языка. Он помнил мало, говорил коряво да и путал часто правила грамматики, но элементарно назвать Симона смыслом своей жизни или своей любовью на его родном языке запросто мог. И часто это делал. Он видел в этом что-то… особенное. Особенное, как сам Симон. Как будто такое личное. Их личное. — Что, Вилле? Симон замер. От его прямого взгляда захотелось спрятаться — ну почему он всегда всё делает в открытую? Вильгельм мысленно несильно ударил рукой себя по лицу: ну и зачем он это сказал? Да сам не знает. Влюблённый глупыш. Можно было ведь и не прямо посреди школьного коридора, романтично облокотившись о стену из шкафчиков, пока Симон доставал учебники, попутно рассуждая на тему расписания… Он же даже не слушал рассказы Симона, залипнув, будто видит его в первый раз. — Ничего, — стушевался Вильгельм, спрятав глаза и почему-то засмущавшись. Когда он наконец поднял глаза на Симона, то увидел понимающую улыбку и, наверное, настолько же сильно влюблённый взгляд. На душе отлегло. Симон покачал головой, точно очарованный поведением Вильгельма, который будто каждый раз сбит с толку — наповал. Он по-доброму усмехнулся. Захотелось вдруг обнять. Захотелось поцеловать. Захотелось любить и не отпускать. Всегда было так сложно сдерживать это трепетное чувство у себя в груди, уговаривая себя личное оставить личным, а не выносить публичным. Они встречались уже долгое (по их меркам уж точно) время, но всё никак не могли привыкнуть к тому, что существует ещё кто-то, кроме них самих. — Ты же помнишь, что сегодня я у тебя? Симону хотелось ответить: «Ты же помнишь, как долго я тебя уговаривал, чтобы ты остался у меня дома ночью?», но он только кивнул, загадочно сверкнув глазами. Вильгельм уже знал, что никто, даже сам Симон, не имел и малейшего понятия, что было у него на уме. Терпеливо ждать, легко принимать и податливо отзываться — одни из немногих вещей, которыми научился Вильгельм во время своих первых отношений, которые длятся по сей день и которые, как он надеется, никогда не прекратятся. Флиртовать так и не научился. Не-а. Ну прямо совсем. На Симона никакие попытки не действуют, а никто кроме Симона ему и не был нужен. Так что Вильгельм так и продолжил просто в упор смотреть на своего парня каждые минуты две-три, при этом кое-как вспоминая, что рот надо бы закрывать, и то слюни потекут… или сам Вильгельм. Везде, всегда и всюду. Работает же — это главное. В подарках ни он, ни Симон не видели смысла. Были они, наверное, странной парой, но именно покупать друг другу что-нибудь никогда не тянулись (как только вступили в отношения). Они много гуляли, много разговаривали, много учились вместе, часто оставляли друг другу записки или тащили еду из столовой, но покупать — нет. Им не пришлось даже об этом договариваться. Любая дорогая — или даже простая — вещь могла с лёгкостью стать ярким примером того, что они разного экономического положения. Слишком разного. Вильгельм не любил вспоминать о том, что он принц. Практически ненавидел. Благо, для Симона его статус не имел никакого значения (уж тем более он никогда и не думал извлекать из этого хоть какую-то выгоду), так что с ним можно было забыть обо всём и наконец почувствовать себя свободным. — Если это — любовь, то я не понимаю, почему не отыскал тебя раньше, — однажды сказал он. Симон сначала не понял, что тот имел в виду, а потом усмехнулся. Ему было странно, что Вильгельм сам отрицал свою романтичность. — И как ты бы меня нашёл? — спросил он. — Даже теоретически зная о моём существовании, ты же не мог предугадать, что мы… что всё будет так, как сейчас. Вильгельм, будто вовсе не лёжа на кровати, а уплыв далеко в свою воображаемую параллельную вселенную, проговорил себе под нос: — Не мог… — И всё равно бы попытался найти? — Да. От уверенности и некой непринуждённости тона Симон удивился, но не больше, чем на пять секунд. Ему бы никогда не захотелось прожить жизнь, которую живёт Вильгельм — которую предназначено ему жить как представителю монархи, никогда бы не захотелось побывать в его шкуре, так что он с лёгкостью принимал любые мысли и эмоции этого человека. Потому что, наверное, понимал, как никто другой. Даже то, что понять было, как кажется, невозможно. — Это мило, но немного нелогично, солнце. — Наверняка. Но у меня правда есть ощущение, что я бы тебя нашёл. В любой из версий моей жизни я бы точно нашёл тебя, и сразу бы понял, что никого в жизни так сильно любить не буду, — он проговорил тихо и задумчиво, проговорил куда-то в потолок, будто сам прямо в это же мгновенье видел все варианты альтернативной реальности и во всех у них был один исход: вот, лежат на одной кровати, странно переплетя ноги, вместе. Если бы смущение и любовь могли бы перерабатываться в энергию, то Симон бы смог зарядить всю Швецию на пару лет вперёд. Каждое откровенное слово со стороны Вильгельма отзывалось частым биением сердца и откликом всей души. С ним он чувствовал себя по-настоящему ценным и любимым. И каждый раз был будто на грани взрыва из-за невероятного количества положительных эмоций… ох, что они друг с другом делали. Через некоторое время Симон развернулся, устроившись на боку, и уставился на Вильгельма, взор которого до сих пор был направлен куда-то в космос. Симон смотрел и восхищался. Удивлялся. Чувствовал. — Я тоже бы тебя нашёл. Реакция была немного замедленная, запоздалая, но была. Вильгельм, чуть нахмурившись (сначала промелькнула мысль, что ему сие почудилось), осторожно повернул голову к Симону и встретился взглядом с карими глазами, в которых тут же и утонул. Тонуть в любимом человеке — звучит как что-то неизбежное. — Иди сюда, — тихо сказал Симон, прежде чем потянуться к Вильгельму и нежно, совсем мягко и ласково, прикоснуться своими губами к его. Невесомый поцелуй — один, за которым последует множество — более чувственных и открытых. И даже после таких вечеров Вильгельм не понимал, как высказать Симону всё, что у него было записано в сердце. Записано, прочтено, выучено. Однажды он заметил, что Симон часто ест мандарины. Вдруг осенило, что это любимый его фрукт — он часто берёт их из дома в школу; к тому же сладкий цитрусовый запах мандариновой кожуры стал ассоциироваться именно Симоном — Вильгельм понял для себя это не сразу. Через пару дней Симон нашёл в своём школьном шкафчике небольшую корзину мандаринов, перевязанную фиолетовой ленточкой. В шоке бедный обладатель суперприза простоял недолго. Или долго. Он не считал. Зато когда в себя пришёл, то тут же залился тихим неконтролируемым смехом, который всячески пытался скрыть. Потом ещё долго стоял там и просто смотрел с улыбкой от уха до уха, всё не в силах наглядеться. Никто не мог так, как мог его Вилле. После этого самого Вилле уже на следующей перемене нашли, поймали и бессовестно затащили куда-то в тёмный угол Хилерска, где никто не бродил и нос свой не совал. Зацеловали на месте, не дав ни слова сказать, ни вздохнуть по-человечески. Вильгельм и не был против, если честно. Он тихо хихикнул, когда они уже просто стояли, столкнувшись лбами, и пытались отдышаться. Быть прижатым к стене оказалось приятно. — Тебе понравилось? — заинтригованный взгляд совершенно безумных глаз. — Ты или подарок? Вильгельм одними губами проговорил беззвучное «дурак» и вновь потянулся за поцелуем к Симону. — И ты нравишься, и подарок понравился. Просто очаровательный, и у тебя такая… — он недолго подбирал слова, — мандариновая любовь. — Это хорошо или плохо? Симон загадочно прикусил нижнюю губу, пожав плечами. — Не знаю. Я люблю мандарины. Вильгельм решил: значит, хорошо. У них всё будет хорошо. — А я люблю тебя.