La Profondità

      Он заваливается к ней в девять вечера тридцатого числа. Виктория усмехается, вспоминая его недавние слова о том, что именно после этого времени он не позволяет никому себя тревожить. Очевидно, в обратную сторону это не работает — хочется ей его подколоть. Но, вспоминая их переписки обо всей возможной и невозможной чепухе до трех часов ночи просто потому, что ей в очередной раз в окно постучалась бессонница, Вик решает быть снисходительнее к его визитам на ночь глядя без предупреждения. Не так уж редко они случаются; она еще его достанет насмешкой-двумя. Дамиано улыбается ей — не так, как толпе, не так, как друзьям, — слабо совсем, искренне и немного игриво, но больше устало.       — Ты всех гостей так встречаешь, amò? — спрашивает он вместо приветствия.       Улыбка становится чуточку шире, когда он кивает на ее халат поверх белья и босые ноги. Наготой-то его не впечатлишь, а вот за то, что ножки морозит, ее явно выговор ждет: по глазам его видит и по опыту знает. Впрочем, пусть попробует, Виктории всегда интересно послушать заслуженного нудиста Италии о том, как важно зимой носить одежду.       — А ты бы еще своим ключом дверь открыл, того гляди и поинтереснее что увидел бы, — пожимает она плечами.       Это не то чтобы правда, конечно. Застать ее врасплох ему никогда бы не позволила Чили, которая чует запах своего любимчика еще когда тот выходит из лифта и оживляется так, что Вик может угадать, кто пришел, еще до звонка в дверь. С другой стороны, специально одеваться к его приходу она не стала бы тоже.       Чили лает, наконец обращая на себя внимание своих любимых людей, которые непозволительно долго ее игнорируют. Дамиано с готовностью присаживается на корточки, принимаясь чесать все, что эта маленькая, довольная до неприличия, предательница успеет подставить под наманикюренные пальцы. Виктории бы, как ответственной матери, шикнуть на нее, чтоб не облизывала немытые после улицы руки, но нежелание нарушать идиллию в очередной раз берет верх. У всех всегда есть свои слабости, Вик просто не повезло, что ее две частенько встречаются.       — Я зайду? — спрашивает Дамиано, глядя на нее снизу вверх с таким видом, словно она действительно могла бы отказать.       Он знает, что двери для него всегда открыты, — в прямом смысле: не в качестве же брелка ключ от ее квартиры на своей связке носит — но, тем не менее, стоя перед ней на пороге всегда спрашивает. Странный ритуал, но Виктории нравится. Она кивает.       — Я ненадолго, — дергает Дамиано плечом, поднимаясь в полный рост.       Его наглую ложь выдает протяжный кошачий вой уставшей сидеть в переноске кошки. Почему-то Виктория уверена, что это именно Биде. Она отодвигает парня от двери и, цепляясь за него, чтоб не вывалиться за порог, бросает взгляд на огромную переноску с двумя котами. Чили за ее спиной снова лает, и уже оба кота отвечают ей очередным воплем. Над ухом раздается вздох. Чудный оркестр, Виктория в восторге.       — Да, я вижу, — тянет она насмешливо, на что Дамиано показывает ей язык.       Дожидаться третьего вопля опасно для жизни, причем не для жизни Дамиано, которого эти меховые комки то ли мрачного уюта, то ли милого зла любят слишком сильно, чтобы мстить за им лично даром не сдавшееся путешествие на другой конец города. Нет, расцарапанные руки достанутся Виктории — ее не жалко. Потому от греха подальше она кивает Дамиано на переноску, а того не надо просить дважды: он вносит сумку в квартиру, выпуская своих любимцев, как только за спиной захлопывается входная дверь.       Те, не удостаивая себя тем, чтобы поприветствовать хозяек квартиры, — хоть Чили и была полна энтузиазма — сразу уносятся куда-то в сторону спальни. Вик лишь надеется, что не оставила открытый ноутбук на кровати. Впрочем, без разницы: любой ущерб ей с радостью возместит Дамиано, у которого и выбора-то иного не будет. Чили — в сущности еще маленькая наивная девочка, появившаяся в семье щенком, когда эти две наглые морды уже успели выучить этот дом как свою гостиницу, — не теряя надежды, что кошки, подобно своему хозяину, будут любить ее до безумия, мчится за ними. Пусть. Учитывая, как ее балуют друзья Виктории, ей полезно раз в пару месяцев делить жилплощадь с олицетворением надменности.       Вик слышит рядом тихий смех и отзывается на него, не поворачивая головы даже.       — Так соскучился по своим деткам, что на пару часов их оставить не смог, или мне доставать для них миски?       Она слышит шаги, но все еще не поворачивается, считает. Один. Второй. На третьем, совсем крошечном, откидывает голову назад, затылком точно на грудь. Мягко и плавно. Слишком привычно, чтобы промахнуться. На макушку опускается подбородок, правая рука вокруг плеч, левая на живот.       — Устал, — выдыхает Дамиано в светлые волосы, и Виктория лишь молча кивает, поглаживая указательным пальцем его руку. Она не смотрит вниз, но знает наизусть, по каким именно татуировкам проходится, обводит их контуры. Плевать, правильно или нет, они не проверяют.       Так у них повелось. Давно так, неприлично давно. Друг другу говорят, что с восемнадцатого года, но оба знают прекрасно, что началось все еще в пятнадцатом.       Когда Виктория раненым зверем искала нору, темную тихую, куда можно забиться и выть сутки на пролет с короткими перерывами на нервный сон, и где никто не услышит и трогать не станет. И нашла. Не нору и даже не шалаш; едва ли можно было свободно выть на икеевской кровати в комнате своего друга, живущего с родителями и братом. Но когда те уходили и с ней в доме оставался лишь Дамиано, можно было все. И выть, и кричать, и молча пялиться в потолок.       Да, ее слышали, но ни разу не попытались попросить замолчать. Ее трогали, но объятия коконоподобные и поглаживания по спине и волосам медленные, невесомые совсем, неожиданно стали успокаивающими. В них и в тихих шептаниях на ухо всякой чепухи, которые услышать можно лишь перестав скулить и прислушавшись, она чувствовала, как что-то сжимающее легкие изнутри постепенно отпускало.       К тому времени, как возвращались родители Дамиано и ласково, словно родную, звали ужинать, Виктории уже не хотелось плакать. Получалось даже улыбнуться его маме, когда та гладила ее по плечу. Даже болтать с ними, пока их сын сидел тише воды, не отзываясь даже на подколки брата. И поддакивать Якопо, подсказывая еще поводов для шуток, и лишь на них Дамиано улыбался, хотя и все так же выдавливал из себя по слову. Едва ли кто-нибудь смог бы заподозрить, сколько времени до этого он просидел почти не шевелясь, нашептывая все, что только придет в голову, боясь упустить Викторию из рук хоть на секунду.       Тогда-то она поняла, что эта образная «нора», в которой можно спрятаться от мира и быть в безопасности, не всегда место. Иногда человек. Конечно, порой это мог быть Томас, знающий ее получше любого брата-близнеца: его общество и поддержка действительно помогали. Но лишь успокоиться и отвлечься; не спрятаться. С Дамиано же, казалось, ее сам черт не найдет, не то что другие люди, не то что ее собственные душащие мысли. А со временем, когда слишком много в раз начало наваливаться, прятаться понадобилось и ему. Вик никогда не была против.       Сейчас, когда он приходит к ней и говорит, что устал, ей не нужно спрашивать ничего. Она знает: ему нужно спрятаться. От толпы, от интернета, от друзей. В каком-то роде даже от себя. Вик знает, до чего сильно он может доставать себя самого; порой больше, чем все остальные люди в мире вместе взятые. А голову-то себе не отрубишь, можно лишь положить ее на чью-то макушку и на пять жалких минут перестать ощущать ее тяжесть плечами. Спрятаться от всего мира, кроме одного единственного человека, заключив в этом человеке тот самый мир. Да, в этом они мастера даже больше, чем в музыке. Минута после концерта или целые недели — значения не имеет. Всегда в безмолвном безоговорочном понимании. Уж слишком хорошо друг друга за эти годы выучили, слишком часто и от слишком многого друг в друге прятались.       Сегодня Дамиано приходит с кошками — прятаться будет долго. Не так, как хотелось бы ему, очевидно, новый год ведь все-таки, но сколько сможет, пока кто-нибудь не выдернет его из их маленького уютного мирка, который, Виктория знает, никуда и не девался-то толком за эти лет семь. Нужно только наедине остаться и они оба в домике.       Благо, сейчас они оба живут одни. Не нужно ждать, пока кто-то уйдет, не нужно объяснять, зачем владелице собаки под ванной кошачий лоток и уже полупустой пакет наполнителя. Или плести кому-то с улыбкой на лице, что, да, Леголас на самом деле обожает собачий корм и резиновые косточки. Да, у Виктории с ее тридцать восьмым размером ноги под кроватью валяются тапочки сорок третьего исключительно потому, что они удобные. Да, кремами для лица и косметикой в своей ванной Дамиано пользуется сам… Ладно, это уже правда, но не суть.       Такое необходимое им время от времени спокойствие, что они ищут друг в друге, бывает разным от случая к случаю. Сегодня, к примеру, это зачитывание для Дамиано вслух — и с экспрессией умершей в ком-то актрисы — заголовков желтых статеек из интернета и твитов по хэштегам с их именами, пока тот готовит для них ужин. И ворчание о том, что без него она однажды умрет с голоду, судя по содержимому ее холодильника и ее умению готовить.       — Неправда! Вот же, посмотри, что у меня есть! — восклицает Виктория, открывая холодильник и запуская туда руку только для того, чтобы через секунду показать оттуда средний палец.       Сегодня их спокойствие — это смех и аматричана. Мурчание Лего у Виктории на коленях под презрительным взглядом Биде со спинки кресла, пока их папочка ушел на улицу гулять с чужой дочерью. Сегодня это громкая борьба за пульт от телевизора, где даже статус хозяйки квартиры не поможет Вик настоять на своем, если уж Дамиано вознамерился смотреть клишированные мелодрамы.       Возможно, спокойствие для Дамиано — это отнести Викторию в кровать, когда в споре «кто первый уснет, тот утром готовит завтрак» она все же проигрывает в полвторого ночи, засыпая на диване, головой у него на животе. Обнимать за талию, к себе как можно ближе прижимая. Просыпаться и выпускать из своих рук, когда Виктория начнет ворочаться и бормотать, что ей жарко, и вновь обнимать, когда она, замерзнув, сквозь сон на него навалится. Повторять этот цикл несколько раз за ночь и все равно выспаться лучше, чем за весь месяц. Спокойствие также — приготовить завтрак самостоятельно, несмотря на ее проигрыш. Потому что так действительно спокойнее — знать, что она не обожжется и не порежется. А еще поцелует его в щеку, когда проснется, — тоже элемент медитации, если уж на то пошло.       В шкафу Дамиано откапывает одну из своих футболок, которые Вик утаскивала из его дома, даже не скрывая, и шорты, которые, впрочем, он не уверен, что его. Быть может, принадлежат они Виктории, но какая в самом деле разница? Тапочки свои он успешно находит, но только для того, чтобы склониться над сидящей на стуле Вик и молча надеть их ей на ноги. Та закатывает глаза, но улыбается.       Рассчитывать на то, что тридцать первого декабря их оставят в покое, не стал бы даже Дамиано, хотя хотелось бы. Оба их телефона пищат и вибрируют по очереди с разницей максимум в минут пять, а раз в тридцать секунд еще и синхронно, когда Томас или Итан присылают что-то в общий чат. В какой-то момент Дамиано откидывается на спинку дивана и громко сокрушается, что родился не в Америке, где отстрелялся Рождество — и свободен, ведь на Новый Год всем более или менее плевать. Виктория щипает его за оголившийся бок и называет старичком, но все же сжаливается и берет общий чат на себя. «Дамиано включил режим бабули», — пишет она, добавляя побольше ехидных смайликов. Ответы Вик за двоих принимаются без единого вопроса.       Томас активно агитирует за то, чтобы отмечать сегодня ночью всем вместе, завалившись куда-нибудь, где пошумнее и поярче. Итан отвечает демонстративным молчанием с редкими закатывающими глаза смайликами, желая показать, как он счастлив от такой перспективы, и ленясь при этом тратить на столь очевидные вещи слова. Но все они знают, что его в итоге уломают, потому что «куда он их таких одних отпустит, это опасно для Рима, а то и для всего Лацио: смотря насколько далеко их черт понесет». Вик напоминает еще раз про кое-чей режим бабули, что на их языке означает «никуда не хочет вытаскивать свою прекрасную задницу ближайшие лет восемьдесят, но куда он от нас денется». Так решение остается, по сути, за ней.       Откровенно говоря, Виктории идея братишки нравится: она любит шумные вечеринки, тем более по таким крупным поводам, тем более со своими дорогими мальчиками. Они обычно так и делают: проводят со своими семьями Рождество и праздники, а новогоднюю ночь — в компании друзей. Вик это устраивает. И их старичков обычно тоже, при условии, что им дадут уехать домой раньше утра.       Однако сегодня Дамиано играет грязно. Ложится головой ей на колени и смотрит снизу вверх прямо в глаза, жалостливо настолько, что сам кот из «Шрэка» снял бы перед ним шляпу. И сапоги. И все деньги отдал бы. Викторию, выросшую с младшей сестрой, имеющую собаку и проведшую треть жизни с этим огромным котом у нее на коленях, на такие взгляды обычно не купить. Обычно. Но сегодня есть в нем что-то устало-умоляющее.       Вик знает, где-то под кожей чувствует, что, если уж она намерится идти с ребятами, он пойдет вместе с ней. Не хочет никуда идти, но пойдет, ведь отговаривать ее не хочет тоже. По идее, никто не запретит ему саботировать вечеринку. К нему подключится Итан, вне всякого сомнения, и вроде бы уже не одного потеряли, а разделились, ведь их интровертной части группы тоже нужно отдыхать. И такое у них случается, еще никто от этого не умер.       Но Дамиано все еще лежит на ее коленях, все еще пялится куда-то в душу, и Виктория вспоминает, что не просто так он сюда притащился. Хотел бы одиночества — забаррикадировал бы двери своей собственной квартиры и телефон отключил. Он спрятаться пришел. А прячутся они всегда друг с другом вдвоем, иначе не умеют и учиться не хотят уже давно.       Виктория запускает пальцы правой руки в волосы Дамиано, вынуждая того расслабленно прикрыть глаза, а левой — неудобно и медленно, но что поделаешь — набирает сообщение, что в этом году она, пожалуй, тоже пас. Что-то конкретно сегодня ей нездоровится, она потеряла любимую помаду, и вообще, как любит говорить виновник ее нелепых оправданий: «На меня лег кот — чем не достойная причина никуда не идти?».       Итан, ожидаемо, пользуется ее отказом, чтобы в ту же минуту слиться, а Томас еще минут пять возмущается, но в итоге кидает: «Ясно все с вами. Дедуле привет», — и берет с нее слово, что они соберутся через пару дней полным составом по-любому. Поставленный перед фактом Дамиано кивает, удовлетворенный компромиссом. Вик набирает последние пару сообщений Нике, убеждаясь, что и той есть с кем провести эту ночь и она ни капли не обидится, если они не пересекутся и даже не созвонятся ближе к полуночи, и наконец-то откладывает телефон. Смотрит на Дамиано, чьи глаза все еще закрыты, и невольно улыбается.       Легкая щетина — ведь бритва не коты, без нее он пару дней обойдется — и отсутствие косметики — с помощью которой стилисты как помешанные подчеркивают «острые скулы» так обожаемые фанатками — делают лицо в разы мягче. Моложе. Виктории нравится видеть его таким. Не столько «домашним и естественным», сколько потому, что так он похож не на рок звезду, а на мальчишку. Мальчишку, у которого плакат Тотти над икеевской кроватью в доме родителей и очки на тумбочке, которые он когда-то снял, чтобы Вик смогла накрасить его своей подводкой. Мальчишку, который тушуется неуверенный, что косметика — это то, что он жаждал попробовать, но даже не задумывается, чтобы отказаться, ведь она так воодушевлена этой затеей, а он не упустил бы ни малейшей возможности ее отвлечь и порадовать.       За семь лет и не изменился-то он толком. Сейчас, так же как и тогда, лицо Дамиано чуть напряжено и Виктория с энтузиазмом ребенка, держащего в руках хамелеона, наблюдает, как оно постепенно расслабляется по мере того, как ее пальцы перебирают чужие волосы. Левую ладонь кладет Дамиано на грудь, и он, не открывая глаз, находит ее и накрывает своей. Значит, не уснул.       — Ты мне должен, — говорит Вик, намекая на отменившуюся вечеринку, взамен которой ему стоило бы обеспечить ей вечер не хуже.       — Готов исполнять любые твои капризы, до тех пор, пока кроме тебя и наших животных рядом не будет ни души, — отвечает он, не задумываясь, и Виктории кажется, что этот план устроил бы ее не только на сегодня, но и на оставшуюся жизнь.       Хочется сказать, что, вне всяких сомнений, капризов будет много, причем изобретательных, но положа руку на сердце — пусть и не на свое — она понимает, что не сегодня. Возможно, желание ленивого спокойствия передается через прикосновения.       — Для начала покорми меня, — пожимает Вик плечами. Хоть что-то, хоть малюсенькое и совсем несложное, но она обязана потребовать, а то, как готовит Дамиано, она действительно любит.       Она любит все, что делает Дамиано, ведомый заботой о ней, если уж на то пошло. Чтобы не замерзла, не голодала, не угодила под машину, не грустила, не боялась, высыпалась, верила в себя и смеялась, смеялась, смеялась. Все это она замечает прекрасно — последние пару лет в разы лучше, чем раньше, — и ценит. Но вслух в этом редко признается. Частично потому, что Дамиано, чтобы это понять, достаточно ее благодарных улыбок, частично потому, что игры в подколки и «не хвалите Дамиано, его эго и так больше горы Монблан» никогда не наскучат.       — Будет исполнено, signorina, — отвечает он шутливо. Обычно говоря таким тоном он наигранно кланяется. Но сейчас лишь открывает глаза и, глядя на нее в упор, подносит ее левую ладонь к губам и целует пальцы. Виктория фыркает сквозь легкую улыбку.       На диван рядом с головой Дамиано запрыгивает Биде, напоминая им, что они, вообще-то, не одни в этом ми доме, и, проявляя чудеса наглости, переходит по животу Виктории на грудь своего хозяина и устраивается там клубочком прямо под рукой Вик. Дамиано может сколько угодно утверждать, что это намек, чтобы ее погладили, но Виктория останется убеждена, что это намек держать руки подальше от ее человека. Как ни крути, а ревнивые женщины остаются ими всегда, даже если они кошки.       Вик смеется, и Дамиано вместе с ней, вызывая недовольное мяуканье дамы, когда ее «подушка» начинает трястись. Смех становится лишь сильнее, когда на ноги к Дамиано запрыгивает Чили, а из кухни на них гордой походкой движется Леголас, явно намереваясь присоединиться. Что же, Виктория хотела вечеринку — Виктория, распишись. Она не то чтобы против в любом случае.       Когда их все-таки отпускают на кухню, Дамиано ставит перед Вик миску с фруктами, чтобы та «не умерла с голоду», а сам принимается за исполнение ее желания. В холодильнике, по его экспертному мнению, мышь повесилась, но на предложение сходить в магазин, если ему так надо, ведь это последнее, чего Виктории хочется конкретно сегодня, лишь закатывает глаза. «Что-нибудь придумаем», — уверяет он. Вик усмехается. Развлекает себя тем, что наблюдает за ним.       Каждый раз, когда приходилось жить вчетвером в одном доме, всегда готовил именно он. Иногда помогал Итан, а в редкие дни — даже Томас, но обычно Дамиано предпочитает делать все сам. И пусть это никогда не было той частью его жизни, которую они при каких-либо обстоятельствах сели бы и начали обсуждать, — что за бред они никогда не заскучали бы настолько — но одного лишь наблюдения за Дамиано достаточно, чтобы знать: процесс готовки его расслабляет.       Нарезая овощи или перемешивая содержимое сковороды — когда делает это, как нормальный человек, лопаточкой, а не показушно подбрасывая еду, словно остался среди его друзей еще кто-то, кто не закатил на это глаза — он всегда погружается в легкий транс. Куда-то в свои мысли. Что-то с анабиозом схожее. Виктории понять трудно: ее-то готовка из себя выводит с первых минут, но наблюдать нравится всегда. Было бы за чем, конечно, но она оправдывает себя тем, что по-настоящему умиротворенный Дамиано — зрелище доступное мало кому.       Сегодня, впрочем, он другим и не был, — думается ей, — так что ничего она не потеряет, если разочек нарушит эту магию абсолютного спокойствия. Она тихонько, все еще краем глаза косясь на сосредоточенно моющего овощи Дамиано, достает свой телефон и выкручивает громкость на максимум. Песню она выбирает наугад, но следит за тем, чтобы это непременно был рок погромче, и включает.       От неожиданности Дамиано, не подпрыгивает, — а жаль — но дергается, роняя в раковину перец, и резко оборачивается к ней. Встречается ошалелыми глазами с ее и не видит в них ни капли смущения или сожаления. Виктория честно пытается сдержать смех. Не потому, что не планировала посмеяться над ним, это и было самой целью, но просто из уважения к его негодованию. Хочет насладиться им, а уже потом смеяться.       Дамиано же, глядя на нее, пытается сделать вопросительно-осуждающее лицо, словно бы в попытке отчитать, но как всегда безуспешно. Лишь обреченно качает головой, пока губы растягиваются в улыбке. Теперь Вик уже торопится засмеяться. Знает, что, если долго будет смотреть на улыбающегося ее выходке Дамиано, засмеяться уже не выйдет, — так и будут стоять улыбаться, как два идиота, которыми, вполне вероятно, и являются — а она не на это рассчитывала и в ловушку не попадется.       Какое-то время Дамиано продолжает просто улыбаться, глядя на нее, сгибающуюся от хохота, словно бы задумался о чем-то очень приятном и удивительном. О чем-то своем, ведь в ситуации ничего приятного и удивительного нет, не так ли? А затем Виктория замолкает, смущенная таким пристальным взглядом, смотрит в ответ, и Дамиано как по щелчку отмирает.       — Дева Мария, твой смех убивает меня, — притворно морщится он, закрывая лицо руками в тщетной попытке хотя бы так скрыть портящую картину улыбку, которую так и не смог подавить. — Мои несчастные нежные уши!       Виктория делает вид, что собирается послать воздушный поцелуй, на деле же выставляет перед носом Дамиано средний палец. Он показывает ей язык. Она знает: он не серьезно. Он знает: она не злится. Раз. Два. Они синхронно прорываются на заглушающий даже громкую музыку смех.       Вик запрокидывает голову назад, и в этом ее ошибка. Дамиано зачерпывает немного воды из все еще открытого крана, и смех Вик обрывается коротким вскриком, когда в нее прилетают холодные капли. Кто вообще моет овощи холодной водой? Извращенец. С этими мыслями Вик примеряется взглядом к фруктам на своей тарелке в поисках того, что не жалко повалять по полу. Отщипывая виноградину, бросает в своего врага, так глупо ждавшего, пока она будет готова атаковать, прежде чем начать уворачиваться. Она даже попадает в спину. В отместку в нее летит еще больше воды, и она хватает из миски апельсин.       — Так, ну тихо-тихо! — останавливает ее Дамиано, хватая за руки. — Ты так до помело дойдешь, — смеется он, и Виктория фыркает.       Вообще-то, она собиралась только замахнуться, но ей льстит, что он считает ее достаточно чокнутой, чтобы швыряться в людей апельсинами с расстояния в один метр. Ладно, возможно, такую репутацию она заработала еще лет пять назад. Возможно, у него не лучше. Возможно, они усердно трудились над этим вместе. Пусть идет к черту, короче, он первый начал.       Дамиано мягко забирает из ее ладони апельсин и кладет его на место. Затем той же рукой — другой он все еще держит руку Виктории, словно бы напрочь забыв про нее, и Вик не торопится ему напоминать — тянется, чтобы разблокировать ее телефон и переключить песню. Виктория каждый день клянется себе, что поменяет пароль, но, в конце концов, это чаще удобно, так что кому какое дело.       — Раз уж тебе так скучно, может поможешь? — вновь улыбается он ей.       Ровно три секунды Вик тратит на попытку понять, в чем подвох, ведь не спрашивает он ее об этом никогда. Только не он с его «тихо всем, я медитирую» стилем готовки. Только не Викторию с ее умением готовить на уровне салата и яичницы. Ровно три секунды, а потом она узнает улыбку. Слишком часто он ей так улыбается, и никогда за этим не следует шутка. Она кивает прежде, чем понимает, на что подписалась. Ну ненавидит она готовить. Точка. Как выяснилось, для Дамиано — запятая с «но».       К облегчению Вик, Дамиано знает ее не хуже и поручает ей лишь сущие мелочи по типу нарезания овощей, мяса, зелени, смешивания ингредиентов, добавления специй. Виктория догадывается по взглядам, что бросает Дамиано на ее работу, что получается у нее далековато от того, как сделал бы он сам, но он ничего не комментирует и улыбаться не прекращает ни на секунду. То ли не так важно это все, как она сама себе придумала, то ли она переоценила его щепетильность в вопросах готовки. Вероятнее всего, ему просто настолько же сильно плевать на все это сейчас, как и ей. Им весело.       Они перескакивают в разговорах с шуток про Томаса — бедняжка, наверняка расстроился упущенной возможности соблюсти старую-добрую традицию и упасть хотя бы с одного стола или как минимум стула, как он делал три предыдущих новогодних вечеринки подряд, — к обсуждению «того ужасного интервью», которое нет смысла даже уточнять, достаточно сказать «то интервью», чтобы любой из четверых начал измученно стонать. У них много вещей, про которые достаточно сказать «то». ТА фанатка, ТОТ концерт, ТОТ наряд Дамиано, ТОТ случай в Копенгагене. Они проходятся по этому всему, и, что греха таить, смеха на этой кухне больше, чем готовки.       Когда Дамиано, матерясь, вспоминает, что мясо неплохо бы иногда переворачивать, Виктории кажется, что, возможно, им так и не суждено сегодня поесть. Но когда он, заключив, что мясо в достаточно пристойном состоянии, чтобы забыть про него еще минуты на две, переключает музыку на какую-то ну очень уж попсовенькую песню, Вик становится плевать на еду.       — Ой, да кого ты пытаешься обмануть, — только и отмахивается Дамиано в ответ на ее возмущение. — Ты любишь это едва ли не больше, чем я.       Что тут ответить? Не то чтобы это совсем уж беспочвенная ложь. Не то чтобы и ложь вовсе, но об этом запрещено говорить вслух, ладно? Тем более тому, кто и виноват в том, что она опопсела. В любом случае, опровергнуть она это обязана, поэтому переключает. Их споры длятся ровно минуту, просто чтобы в итоге сойтись на Бритни Спирс.       Дважды попадаются их собственные песни, на что они каждый раз смеются механизмам Спотифая, но Дамиано каждый раз переключает. Лишь ближе к концу, когда остается ждать, чтобы выключить плиту, и вдруг включается «Moriro da re», Дамиано смотрит на Вик, как-то по-особому сверкая глазами, и оставляет. Она благодарна, правда. Томас-то стонет, стоит только кому-то напомнить Виктории о существовании этой песни.       Дамиано, в свою очередь, двигается с ней в такт, когда она начинает пританцовывать на первом куплете. Улыбается легко и спокойно, норовит поймать в свои руки, но Виктория выворачивается, так что он ловит лишь ладонь. А потом она начинает петь и он замирает.       Собственное неумение петь никогда не было для нее ни секретом, ни причиной стыда, потому парни могут всегда спокойно дразнить ее на этот счет, не боясь задеть. И Дамиано делать это любит, почти так же сильно, как шутить про смех. Однако сделает он это как-нибудь после, вероятно даже не сегодня, — не в этом году — ибо, когда она поет, он обычно просто смотрит. Стоит, замерев со взглядом на ней застывшим, и улыбается. Не насмешливо и даже не весело. Странно. Просто странно, ибо эмоцию Вик так и не смогла понять за эти годы. Слишком та, по ее мнению, не соответствует поводу.       Так он смотрит на нее, когда говорит, какая она талантливая, но едва ли даже последний в мире льстец сказал бы так про ее пение. Так он улыбнулся, когда предложил ей помочь ему с готовкой. Так он улыбается, когда целует ее в макушку. И обнимает. И накрывает одеялом. Так он улыбался утром, надевая на ее ноги тапочки, и вчера вечером, когда она открыла ему дверь.       Возможно, ее пение совсем ни при чем, просто этой улыбкой он улыбается каждый раз, когда прячется в ней. Недаром они за столько лет научились прятаться друг в друге даже мимолетными касаниями или взглядами через всю сцену. Возможно — проносится у Вик в голове, когда она громко тянет «re» и Дамиано складывается пополам в тихом искреннем смехе, опускаясь в итоге на пол и поднимая на нее все еще восторженный взгляд, — когда она прячется в нем, у нее лицо ничуть не лучше. Возможно. Едва ли она что-то в этот момент замечает.       Когда их ужин, который подразумевался как обед, но кому какое дело, оказывается готов и даже не испорчен, Вик донельзя довольна собой, а Дамиано доволен… А черт его знает, чем именно он доволен, но лицо, когда она ловит на себе его взгляд, счастливое.       Попытки выгнать Дамиано погулять с Чили встречаются жалостливыми стенаниями и мольбой не вынуждать его выходить в этот страшный жестокий мир, где на каждом шагу его могут поймать и утащить домой в качестве подарка под елку. Чили смотрит на это представление с изумлением. Искусство выпрашивания чего-то у собак в ДНК заложено, но о таком уровне она явно не подозревала. Виктория, за семь лет повидавшая и не такое, усмехается самую капельку жестоко, решая помучить Дамиано еще немного своей непреклонностью. Закатывает глаза и отмахивается, лишь когда тот в своей тенденции доводить любую мелочь до абсурда сползает с дивана и кладет подбородок ей на колено. Показушник.       — Ладно, не канючь, сама схожу, — соглашается она. Дамиано целует ее в коленную чашечку в знак благодарности, вскакивает на ноги и подает ей руку. Пф, джентльмен.       — Я с тобой, — говорит он воодушевленно.       Вик смотрит на него ошалело, задумавшись на секунду, стоит ли спрашивать или просто, как факт, принять, что привязалась к идиоту, и жить (не)спокойно. Дамиано в ответ на ее поднятую в немом вопросе бровь лишь пожимает плечами и улыбается. Беззаботно так, почти невинно, как бы говоря: «Ну чего ты от меня хочешь?» Действительно. Чего еще от него хотеть? Как еще на это реагировать, кроме как цокнуть языком в раздражении от детских, до нервного тика доводящих, способов получать то, что можно было попросить прямым текстом. И улыбнуться украдкой его нежеланию оставаться без нее, пересиливающему нежелание сталкиваться с кем бы то ни было еще. Она берет его руку, позволяя помочь подняться. Ничего не комментирует, а Дамиано светится. Ребенок.       Сегодня им везет. Огромные капюшоны толстовок и выбранный Викторией маршрут по малолюдным дворикам спасают их от узнавания случайными прохожими. Дамиано ведет Чили на поводке, а Вик ведет его под руку, чтобы не дергался слишком уж. Ей самую малость смешно от этого, и она бы хихикала всю дорогу, не знай наверняка, как его напрягает перспектива контактировать сейчас с кем-либо, кроме нее.       Видят все возможные святые, они любят своих — адекватных — фанатов и вовсе не против — если просят вежливо — сфотографироваться и перекинуться парой слов. Но определенно точно не те в дни, а тем более не в ночи, как сегодня. Слишком уж они заняты своим маленьким миром, слишком поглощены друг другом, как на дно погрузились и покидать эту обволакивающую тишину не желают, пока легкие от нехватки кислорода жечь не начнет и не придется всплыть на поверхность. Даже чат с самыми близкими друзьями ведется неохотно, словно перед каждым сообщением нужно минуту вспоминать, как общаться словами, а не обходиться одними взглядами и прикосновениями едва ли не весь день. А уж улыбаться и отвечать что-то незнакомцам — дружелюбным, да, но громким, лезущим обниматься — в этом состоянии кажется будильником, портящим интересный сон.       Они почти не переговариваются даже, не желая привлекать к себе лишнего внимания, но и не сожалеют по этому поводу особо. Им уютно и молча. Так даже легче порой. В ее голове на его плече; в том, как аккуратно, но крепко он придерживает ее за локоть, когда ее нога ступает в опасной близости от незамеченной ямы; в ее ладони, которую Дамиано, не желая выпускать, прячет в карман своей толстовки, когда рука Вик кажется ему холодной. Во всем этом слова бы потерялись.       По возвращению домой Дамиано излучает облегчение, но вместе с ним и какое-то мягкое спокойствие. Нужно почаще выводить его на ночные прогулки. Свежий воздух, все такое. «В твоем возрасте это полезно», — смеется Виктория, получая в ответ щипок под ребрами.       До полуночи чуть больше часа, и проводят они его абсолютно бездарно. Шарятся по кухне и шкафам в поисках чего-то хоть отдаленно праздничного, — не потому, что реально хочется, а из чистого упрямства и смеха ради — но с треском проваливаются. Были мандарины, и те кончились за сутки до прихода Дамиано, увы и ах.       Их улов ограничивается лишь ворохом спутавшихся между собой разноцветных кусков мишуры, о которых сама Вик напрочь забыла, но Дамиано вытаскивает из дальнего угла нижнего ящика с таким видом, будто бы он не пальцем в небо попал, а именно за ними и лез. Их пять и они короткие настолько, что становится понятно, почему Виктория не вспоминала о них примерно три вечности подряд. Украсить ими хоть что-то — с елкой она никогда не заморачивается, довольствуясь той, что в отцовском доме, — если и получилось бы, то выглядело бы нелепо. Виктория уже собирается засунуть мишуру обратно, когда Дамиано с выражением лица по-доброму снисходительным, словно бы знает тайну мироздания ей недоступную, бросает моток на пол. Спросить хоть что-либо Вик не успевает: на мишуру набрасываются оба кота, и любые вопросы отпадают.       Из алкоголя у них на выбор либо полбутылки белого вина, принесенной Томасом неделю назад и початой им же, либо три бутылки Моретти, оставшиеся одной Святой Деве известно с каких посиделок. Выбор кажется весьма очевидным, особенно учитывая подозрения Дамиано, что вино Томас не подарил, а лишь припрятал в чужом доме лично для себя. А пива как раз каждому по бутылке — прошли те времена, когда этого хватало на пьяные приключения, стоит пересмотреть свой образ жизни в новом году.       Они заваливаются на кровать и позволяют себе быть скучными. Лежат поперек, закинув ноги на стену. Дамиано дразнит Вик, указывая на то, насколько выше оказываются его стопы, и она беззлобно бьет его пяткой по голени. Пока Дамиано играет со скачущей вокруг них Чили, Виктория листает ленту в инстаграме с его телефона. Ее остался где-то на диване, и ни у одного из них нет ни малейшего желания двигаться больше, чем требуется, чтобы сделать глоток пива. Идея с одной бутылкой каждому, к слову, проваливается, когда в какой-то момент они путаются, где чья, и плюют на это. Где-то под кроватью, прямо под Вик, шуршат мишурой коты, что было бы даже жутковато, если бы не было так смешно.       — Гнездо себе устраивают, — лениво отмахивается Дамиано. Обычное дело, надо полагать, у него ведь не коты, а две синицы, не иначе. Для него все кошачьи странности — обычное дело, даже те, при виде которых Вик бы скорее вызвала экзорциста. Чисто по приколу, но сути это не меняет.       Томас и Лео присылают в общий чат селфи с друзьями, — Вик знает всех, Дамиано лишь несколько, и она подкалывает его, что нужно чаще высовывать нос из своего маленького круга общения, — как бы намекая, что они потеряли. Вик рада, что они не скучают без них, но все же считает своим долгом ответить. И плевать ей, сколько времени понадобится Томасу, чтобы сообразить, что пишет она, а не Дамиано, если и вовсе сообразит. Она гордо сообщает, что без нее любая вечеринка — отстой, и они соврут самим себе, если не признают сей очевидный факт. Томас — хуже Ники, право слово, — естественно, не признает. Виктория, естественно, не обижается. Ей нравится ее времяпровождение, и хотя бы в пределах этой комнаты в этом можно сознаться.       Дамиано выхватывает у нее телефон, пишет что-то от себя и улыбается ехидно. Вик совсем не сочувствует подвыпившему другу, которому придется разбираться в каждом отдельном сообщении, кто его автор. Она хочет посмотреть, но экран перекрывает селфи Итана. От него, как обычно, веет утомленным спокойствием, — что, в прочем, Вик считает реакцией на их диалог с Томасом — но обнимающие его с обеих сторон сестры и улыбка в его глазах делают фотографию милой.       За временем они не следят совершенно, увлеченные не самыми увлекательными вещами. Парни сливаются, возвращаясь к тем, с кем празднуют, и Вик никак не может их в этом винить, пока с радостью делает тоже самое. Они возвращаются к тихому смеху над чушью из социальных сетей. Пиво кончается, коты перестают шуметь. Лишь когда Дамиано уходит на балкон покурить, — и как только продержался больше двух часов без этого? — Виктория ловит себя на мысли, что не имеет понятия перевалило уже за полночь или нет. Без десяти.       Она откладывает телефон, зачем-то выключая его, хоть и сама не знает почему. Хмурится. Гладит Чили по спине, — тьфу ты, как кошку, — треплет за ухом и улыбается, когда ее руку облизывают. Точно, телефон Дамиано. Он обычно по-старчески выключает телефон на ночь, когда хочет, чтоб его не беспокоили, вот почему. Очевидно, тихие посиделки не для нее — от пива и экрана телефона в темноте совсем не соответствующее возрасту самую малость клонит в сон.       Так дело не пойдет. Она выходит на балкон в майке и первых попавшихся домашних штанах, натянутых, чтобы совсем уж не замерзнуть. Ветра нет, но по ощущениям снаружи все равно не больше девяти градусов выше нуля. Желаемый эффект достигнут: она взбадривается практически мгновенно. Почти так же быстро, впрочем, жалеет, что не накинула на себя что-нибудь еще.       Дамиано окидывает ее взглядом чуть удивленным с головы до ног и обреченно качает головой, тут же туша сигарету. Конечно, сам-то он прихватил из гардеробной Виктории шубу с леопардовым принтом, ему замечательно.       — Ну что такое, — журит он ее, удивительным образом звуча одновременно возмущенно и ни капли не удивленно. Она лишь пожимает плечами.       На секунду он замирает, подумывая, не отправить ли ее обратно в комнату, но только лишь на секунду. Тянет ее за руку на себя, за пазуху, прижимает к груди как можно плотнее, чтобы свести края широкой, но все еще предназначенной для одного шубы. Получается откровенно плохо, о чем Виктория незамедлительно сообщает и слышит над ухом цоканье языком. Да, он в курсе. Зазор остается в любом случае, и будь сейчас ветер, они бы не страдали всякой ерундой, а вернулись бы в тепло квартиры. Но ветра нет, а минут через пять новый год, а еще Дамиано теплый достаточно, чтобы пострадать этой конкретной глупостью еще немножко.       Тем не менее, руки Дамиано обнимают Викторию, — одна поперек груди, вторая на живот — чтобы минимизировать зазор. Помимо того, что ему просто хочется. Куда деть собственные руки Вик не знает, но и к тому, что они просто болтаются по швам, не привыкла. Поэтому, игнорируя вздох за спиной, упрямо высовывает их из тепла наружу, между рук Дамиано, и цепляется ладонями за ту, что обнимает ее за плечи.       — До полуночи меньше пяти минут, — оповещает она, удобно устроив голову на его плече.       — Тогда самое время загадывать желание, — говорит он шутливым тоном.       Виктория знает, что в глубине души он во все это верит, хоть и не признается. Но сейчас это скорее способ вызвать у нее улыбку, чем рекомендация. Действует — уголки ее губ тянутся вверх, но это и не фокус особо, у нее и так прекрасное настроение.       — У нас нет часов, как ты планируешь понять, что уже полночь? — задает она резонный вопрос. Резонный в первую очередь в связи с ее полной неуверенностью, насколько быстро течет сейчас время.       — Думаю, по шуму, — бормочет Дамиано, намекая на радостные крики людей, и да, они точно будут, без сомнений. — Просто думай о приятном — что-то из этого точно попадет на полночь, — пожимает он плечами, и в голосе слышится та улыбка, с которой он подначивает Викторию на мелкое ребячество. Она не видит повода не послушать.       Они стоят слишком далеко от края, чтобы разглядеть, что происходит внизу, так что Вик смотрит вперед на окна домов напротив, светящиеся всеми цветами радуги. Уже через пару недель яркость в них поубавится — она это знает по опыту и самую капельку расстраивается, ведь любит все разноцветное и блестящее. Хотя что ей окна в родном городе на Новый Год, когда можно сутки через двое щуриться от яркости прожекторов, блеска костюмов любых безумных и нелепых, если захочется, оттенков и глиттера на веках у парней. У Дамиано чаще, конечно, он у них королева блеска.       Сейчас их лица чистые, лишь со щеками чуть раскрасневшимися, а майки домашние растянутые. Нет, та, что на Вик просто не ее, справедливости ради стоит отметить, а вот ту, что на Дамиано, давно выбросить пора. Кто знает, может быть кошки утащат ее в свое гнездо; за эти несколько лет Виктория так и не научилась их понимать.       Но и их хозяина она не всегда понимала, как следует, — совсем не понимала в особо напряженные моменты, если уж совсем начистоту — и ничего, чувствовать друг друга это им не мешало. Лишь недоумение у Томаса — пока Итан не посоветовал ему оставить их и не пытаться понять — вызывало, когда Виктория с Дамиано сцеплялись по сущим пустякам, чтоб часами друг из друга душу своими спорами вынимать, а потом цепляться друг за друга где-нибудь в тихом углу, не обсуждая ничего, просто рядом сидя в тишине и легонько касаясь, эту самую душу обратно друг в друга возвращать.       У них и по сей день этот странный ритуал проходит, пусть и реже, раз уж понимать друг друга стали лучше, но периодически случается. Очевидно, душе в вечно раскаленном от адреналина и жара сцены теле душно становится, вот и нужно, чтоб кто-то ее вытащил — пусть и ссорой из-за ерунды — проветриться, а затем заботливо вернул на место.       Виктория к ощущениям в груди прислушивается на секунду: там тепло и спокойно все. Лишь мягкая, едва уловимая, и то — если дыхание задержать на вдохе, пульсация. Не душа никакая, а сердце обыкновенное, маленькое, судя по размерам всего ее тела. Но его абсолютное безоговорочное спокойствие Виктории нравится не меньше той эйфории, что наполняет его, когда через руки по венам к нему вибрация от струн идет.       Сейчас в непосредственной близости лишь Дамиано, рука с ее сердцем рядом совсем, прямо за ребрами, и ладонь увлеченной своими нелепыми мыслями Виктории машинально сжимает его запястье как гриф. Конечно, Дамиано не бас, а если уж и инструмент, то максимум рояль в кустах. Но Вик улыбается мысли, что как минимум парочку мелодий она сможет услышать, когда пожелает.       Смех, например. Одна из ее любимых, как Arctic Monkeys, не надоест никогда, хоть она и слышит ее чаще, чем собственное имя. Еще одну тоже сыграть не сложно. Она прислушивается теперь уже не к своему, а к чужому сердцу, благо спина к груди Дамиано прижата достаточно плотно. Биение ровное, умиротворенное. Итан, при всем своем спокойствии, так и не смог научить ее пристойно играть на барабанах. Ритм этого стука, впрочем, она контролировать умеет прекрасно. Ускорить в пару раз удается легче, чем успокоить, разумеется, но они работают над этим. Вместе, потому что Дамиано тренируется в этом по отношению к ней тоже. Вот уже больше суток успешно.       Но это все — отдельная песня. Черновик ее еще в две тысячи пятнадцатом написан был, причем в считанные недели. А вот добиться того, чтобы и текст был понятен, даже если в полудреме намычать, и музыка пропущенными нотами слух не резала… Это нужно семи лет не пожалеть и не забросить все это дело в ящик стола на «потом как-нибудь само допишется», чтобы в итоге так и не достать оттуда. Потому что все уже нужно было тогда, когда строчки в голове, доводя почти до безумия, крутились, а не когда включился мозг и успел убедить, что без этой чепухи в жизни лучше будет, все равно корявенько выйдет, да и не нужно это никому вообще. Хорошо, что они оба слишком импульсивны и слишком упрямы для этого дерьма, так что вот они здесь стоят — два импульсивных, упрямых, довольных идиота. Песня действительно корявой получилась, вне всяких сомнений. Смесь рока и слащавого попа, в чем, безусловно, вина Дамиано, если вы спросите Викторию.       Быть может — думается Виктории, — по этой аналоги ей и с кошками Дамиано удалось бы общий язык найти со вре-       Где-то за углом взрывается фейерверк, сопровождаемый синхронными криками сотен, а погруженной в вакуум мыслей Виктории кажется, тысяч людей, и она резко дергается от испуга. Разворачивается прежде, чем до конца возвращается в реальность и соображает, от чего конкретно стремится убежать ее тело. Прячет лицо между воротом шубы и грудью Дамиано. Его руки действуют инстинктивно: одна обнимает за плечи крепко, вторая, согнутая в локте, голову Вик от всего внешнего мира закрывает, прижимает чуть ближе. Подбородок привычно на макушку — затылок скорее — ложится. Испуг проходит за считанные секунды, достаточно только вспомнить, что вокруг происходит, и становится немного неловко. Совсем немного; с Дамиано, сколько она его знает, предел неловкости всегда стремился к нулю.       Он начинает уже что-то успокаивающе бормотать, и Вик борется с детским желанием побояться еще полминутки, чтобы послушать, но нет, это было бы слишком, так что она тихо смеется в ответ. Чуть нервно, но Дамиано, видимо, и это устраивает, потому как он замолкает, и фырчит ей в волосы.       — Ненавижу фейерверки, — боромочет он, но Виктория может слышать, что он улыбается. Где-то, не так уж далеко, возможно, в соседнем квартале, раздается еще штук пять хлопков.       — А по-моему, они красивые, — отвечает Вик, пожимая плечами, отчего рука Дамиано сползает на лопатки, но не отпускает.       — Раз так, почему бы тебе на них не посмотреть? — дразнит он, на что Виктория закатывает глаза, но своего положения не меняет. За исключением того, что руками его обнимает, чтобы удобнее было. Его грудь трясется от смешка, но он ничего не комментирует.       — Как желание? — спрашивает он вместо этого. — Успела?       — Нет, — отвечает Вик, потому что это правда. Время пролетело куда быстрее, чем она рассчитывала, и она даже близко не подобралась к мыслям о том, чего хотела бы новом году. Ну и ладно, она все равно в это не верит, да и есть у нее все, что ей нужно.       — И о чем же ты думала все это время? — посмеивается Дамиано, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть на нее сверху вниз. Пока что она его игнорирует. Пока.       — Да так, о всяких глупостях, — лукавит она без зазрения совести, накручивая на палец его футболку под шубой, и он ей вряд ли верит. — А ты успел что-то загадать? — интересуется, наконец поднимая голову и глядя на него.       — Не уверен.       — Видишь, не сработал твой метод, — подначивает она игриво, и теперь его очередь закатывать глаза.       — Можем переделать, если так хочешь, — пожимает Дамиано плечами, и это не совсем тот ответ, который Вик ожидала услышать на шутливый упрек, поэтому бровь в немом вопросе она приподнимает с искренним любопытством. — Нет, а что ты так на меня смотришь? Что нужно для того, чтобы просто притвориться, что новый год наступил тогда, когда удобно нам, до двенадцати посчитать? — говорит он это тоном девочки, которая не может понять, почему ее богатые родители не могут купить ей единорога, ведь, господи, что тут сложного, просто дайте.       Виктория смеется громко, тем самым смехом, который он так любит, и Дамиано выходит из образа, когда ему больше не удается сдержать широкую улыбку.       — Хотя бы, — выдавливает из себя Вик, когда перестает смеяться. Смотрит на Дамиано, и на пару секунд они оба зависают, просто улыбаясь друг другу. Виктория все еще шутливо, Дамиано скорее заворожено.       — Хорошо, — дергает он плечом, и теперь улыбка становится игривой. — Считай, — его ладонь ложится ей на шею, задевая и щеку и ключицу, и он целует Вик в макушку. — Раз, — произносит с улыбкой в голосе. Виктория чуть откидывает голову назад, чтобы посмотреть на его лицо, чем он тут же пользуется и целует в лоб. — Два.       Вик хочется смеяться. В то, насколько же он все-таки безнадежен, верится с трудом, хотя уже восьмой год пошел, как она должна была с этим смириться. Она фыркает, и ей тут же прилетает легкий чмок в кончик носа.       — Три, — в голосе Дамиано теперь смех.       Он не смеется лишь потому, что слишком увлечен тем, чтобы заставить смеяться ее. Она до сих пор не смеется лишь потому, что хочет дождаться четверки. Дамиано, возможно, мог бы просто наклониться корпусом, но это все лишь ребячество, поэтому он выбирает способ поглупее и чуть приседает, чтобы достать губами до ее подбородка.       — Четыре.       На секунду Виктории думается, что было бы забавно посмотреть, куда он дойдет на двенадцати. Но она знает Дамиано с его бесячей все живое страстью делать все назло. Поцеловать каждую щеку, ухо, веко, ладонь, и при желании досчитать и до ста, умудрившись проигнорировать губы и не утомившись даже, с него точно станется.       — Идиот, — вздыхает она и закатывает глаза. Не церемонясь, кладет ладони на обе его щеки, от чего Дамиано выпрямляется предельно довольный собой лишь затем, чтобы в следующую секунду послушно наклонить голову.       Иногда ей кажется, что он так часто и много ее достает только для того, чтобы Виктория чаще использовала единственный действительно эффективный способ его заткнуть. Она чувствует губами, как губы Дамиано растягиваются в улыбке. Не кажется. Точно не кажется.       Если и есть в этом мире что-либо более нелепое, чем Дамиано, то это поцелуй, который никто не утруждает себя углублять, — простое прикосновение губ, по сути, мягкое и теплое, но легкое слишком, — но и прекращать — тоже. А смысл, если даже дыхание сбивается едва ощутимо совсем, даже легкие не потребуют прерваться. Опасно это, так можно счет времени потерять и простоять слишком долго, а как потом прикажете с чистой совестью ворчать, что: «Эти твои дурацкие мелодрамы такие неправдоподобные». Этого Виктория точно не хочет. Хотя кому она врет: ей плевать. Плевать безмерно, причем на очень уж многое.       Когда они все-таки отстраняются, Дамиано вновь смотрит на нее тем самым ласковым и полностью умиротворенным взглядом. Словно бы все то ребячество — реакция на резкий всплеск энергии людей вокруг — через губы ушло, и он вновь погрузился в свое тихое спокойствие, взглядом своим и руками ее за собой туда заволакивая. Заманивая скорее, сама ведь идет добровольно. Под воду, на дно, куда крики радостные и звуки салютов не долетают. Не долетают даже мысли собственные толком, что, наверное, напрягать должно, но к черту их.       — Ты замерзла, — говорит Дамиано тихо. Не спрашивает; утверждает. И Вик впервые обращает внимание на это. Да, возможно, шуба в их мельтешениях сползала с нее часто, и даже руки Дамиано, которыми он пытается прикрыть ее спину, мало что могут сделать. — Пойдем.       Он тянет ее за руку обратно в тепло квартиры. Туда, где темно — свет они так и не включили — и тихо. Туда, где на диване, практически бок о бок, спят Леголас и Чили, вынуждая сдерживать умиленные смешки и красться мимо на цыпочках, чтобы ненароком не разбудить. Туда, где можно на кухне, сидя на столешнице вместо стульев, неприлично долго растягивать третью бутылку пива на двоих. Взять Биде к себе на колени, наплевав на такую близость животного к кухонной утвари по случаю того, что в кои-то веки та пришла и сама начала ластиться к Виктории. Гладить, пока кошка не уснет, свернувшись клубочком в ее руках. «Теперь ты не уйдешь отсюда до утра», — тихо смеется Дамиано, и Вик ничего не отвечает лишь потому, что борется с желанием разбудить Биде и, пригрозив вилкой, потребовать ответа, какого черта та вдруг перестала ее презирать.       Периодически, когда их тихие, на грани шепота разговоры ненадолго прерываются, можно услышать отголоски праздника на улице, но вскоре стихает и он. Днем их телефоны снова начнут пищать и звонить, люди начнут ломиться в их тихий мирок, и их придется впустить. Дамиано уедет к себе. В девять вечера — на что Виктория обратит внимание лишь по смскам, что он начнет ей слать еще на ближайшем к ее дому светофоре.       Но сейчас им плевать. Сейчас время и весь окружающий мир — последнее, что их волнует. Сейчас, пока их еще никто не нашел, существуют лишь два тихих голоса и одно громкое мурчание.