снимки, которые придется уничтожить

Он нашел сверток у порога комнаты – с внутренней стороны, прямо под запертой на ночь дверью, на слегка пыльном коврике с выцветшей эмблемой Университета. Тридцать на тридцать, коричневая почтовая бумага, ни одной наклейки, только тонкая бечевка, затянутая на конце в крошечный тугой бант. Нил сделал выводы моментально и завис на пару секунд, представляя, как чьи-то пальцы отматывают кусок бечевки от мотка, накручивают на сверток, складывают две петли, чтобы сделать этот самый бант. Те же руки, что могли, очевидно, затянуть бечевку вокруг чьей-то шеи. Там, наверное, обошлось бы без бантика. Нил опустился на корточки, краем уха различая, что вода в ванной все еще выкручена на максимум, провел пальцем по краю свертка, приподнял, оценивая вес. Потянул за край бечевки, передумал, переместил сверток на стол. Вода стихла, зашумела снова. Внутри не оказалось ничего, кроме снимков. Качественных, глянцевых, на плотной бумаге, размера стандартной бумаги для принтера. Нил извлек толстую стопку, изучил верхний снимок и сглотнул загорчившую слюну. Аккуратно отложил ненужную больше упаковочную бумагу, отложил первый снимок – смазанный, невнятный, засвеченный и стильный, как обложка какого-нибудь альтернативного музыкального альбома: человека на снимке будто смахнули в сторону, размазали по листу от лысины до носков ботинок, и все, что можно было найти на листе однозначно – это искаженное ужасом засвеченное лицо. Мама как-то обронила, что у дяди Стюарта «поганое чувство юмора». С ее стороны это был комплимент: он был единственным, над чьими шутками она смеялась. Нил повел плечами, отгоняя смутные воспоминания. Может, дядя любил все эти странные музыкальные альбомы. Может, их любил Ичиро. Нил понятия не имел, как выглядит – выглядел – доктор Пруст. Но увесистая стопка снимков позволяла предположить, что он успеет разглядеть его во всех деталях. Облегчение, которое Нил испытал через несколько дней после выстрела Ичиро, еще раз осознав с пронзительной ясностью, что Рико не прикоснется больше ни к чему, ни к кому, никогда, загорелось в нем снова – и перешло во что-то смолянисто-густое, жаром разливающееся по рукам. Второй снимок. Белый кафель на полу и на стенах, голый человек на полу, кутающийся в слишком короткий медицинский халат. Третий снимок. Этот же человек, забившийся в угол душевой кабинки. Четвертый. Приставленный к щеке пистолет. Пятый. Шестой. Седьмой. На восьмом белого почти не было – только темно-красная, маслянисто-блестящая кровь, исчерченная темными полосками там, где просвечивали стыки напольных плит. Нил равнодушно просмотрел все до конца. Краем сознания он ожидал, что его замутит, но даже когда человек перестал быть человеком, распался на компоненты, запечатленные старательно и умело (как будто они умудрились даже заменить лампочки в той душевой: освещение было лабораторно-белым и в жизни, наверное, могло довести до мигрени за минуту), он не почувствовал ничего. Кроме спокойствия, в которое превратился, утихнув, жар. Вода смолкла и больше не полилась. Щелкнул выключатель. Эндрю подошел бесшумно. Нил отложил последний снимок – белая комната с рядами душевых кабинок, отмытая, сверкающая под раскаленными лампами. Эндрю молчал. Подвинул небрежно парочку снимков, лежащих друг на друге, чтобы коснуться беглым взглядом каждого, задержался чуть дольше на номерах семь, восемь и девять. Отвернулся и так же молча направился к окну, не изменив ни одному привычному движению: форточка, зажигалка, сигарета в зубах, тлеющий огонек, затяжка, прижаться спиной к стеклу. – Это надо уничтожить, – сказал Нил. – Полсотни подозрительных снимков с расчлененкой, – Эндрю равнодушно выдохнул в потолок. – Да. – Если только ты не хочешь оставить что-то на память. – Пусть нахуй сгорит. – Жалеешь, что не добрался до него сам? Эндрю взглянул на него – неугомонный псих, говорил его взгляд – и соизволил даже качнуть головой. – Не придется утруждаться с алиби. Нил аккуратно собрал снимки, обернул бумагой, скатал остатки бечевки в моток и сунул между снимками.