your white mustang

White Mustang — Lana Del Rey.       Почему-то он прилетает в Рим первым же рейсом. Не его место здесь, но двенадцать часов полёта говорят об обратном, словно чьи-то тени тянут его туда, где его не должно быть. Мысли о лишнем человеке растворяются где-то под древними сводами Латеранского баптистерия. В поместье вызвали нескольких людей, чтобы привести его в порядок, подобрать костюм, способный отразить ту мрачную ауру, что, как им казалось, должна исходить от него. Ауру смерти. Будто это он привёл беду, будто его воля позволила случиться трагедии. Словно сам Чхве Сынчоль отправил Витторио Ди’Анджело в руки белого ангела смерти. Иронично, что этот ангел всегда рядом, лёгкий, почти невидимый, его крылья ещё не расправлены. Но Сынчоль знал одно важное правило, которое не раз спасало его от гибели: всегда смотри, есть ли у ангела нимб. Там, где пусто, всегда таится тьма, а святость должна искриться над головой, а не отражаться в стеклянных глазах, полных немого послания из мира мёртвых. Многие ослеплены красотой ангельских глаз и не видят, как тонкий хвост змеей обвивается вокруг их шеи. Подчинение всегда идёт рука об руку с унижением. В теле ангела может скрываться душа дьявола. Сынчоль не верит красивой оболочке, не верит внеземной красоте. Сынчоль не верит Юн Джонхану. Точнее — Хан Ди’Анджело. Смерть Витторио — удар по теневой экономике преступного мира, как гром с неба, как падение ангела. Наркотики — главная прибыль нелегальных бизнесов, а Витторио управлял этим потоком безукоризненно, поставляя товар из Сицилии и Рима. У Сынчоля были свои связи с Бразилией, но Италия дала сбой. Смерть Ди’Анджело потрясла всех. Как мог тридцатисемилетний Витторио, самый опасный преступник страны, с множеством связей по всему миру, погибнуть в нелепой автокатастрофе? Вместе с ним умер его ближайший подручный, тот, кто должен был унаследовать власть. Но все знали: даже если бы подручный выжил, управление мафией перешло бы в руки одного изысканного молодого человека. Юн Джонхан, а ныне Хан Ди’Анджело. Прекрасный ангел, чистая душа и слабое место Витторио, влияющее на все его решения. Джонхана обожали все. Его хрупкое тело носили на руках, его подбородок осторожно вытирали шёлковой салфеткой после кормёжки золотой ложечкой, его изящные пальцы осыпали поцелуями, а ноги, словно фарфор, гладили с благоговением. Для подчинённых Джонхан был настоящим ангелом-хранителем, тем, о ком мечтает каждый, кто боится. Они называли его ангелом. «— Как прекрасно наш ангел выглядит!» «— Надеемся, наш ангел смягчит его гнев.» «— Ангел идёт!» «— Дон попросил позвать ангела.» «— Вы — лучшее, что случилось с Семьёй, ангел.» Джонхан смущённо улыбался от этих слов, пряча порозовевшие щеки на груди мужа. Сынчоль видел это собственными глазами, ещё при жизни Витторио. Джонхан вечно крутился вокруг мужа — то требовал внимания, то пугался, то молча прижимался. Витторио это не раздражало. Напротив, он выполнял все прихоти своего омеги мгновенно. Но Сынчоль не отрывал глаз от макушки Джонхана и чувствовал внутри что-то противное. Со временем это чувство обрело имя — ненависть. Ненависть не к Джонхану, а к самому себе за то, что увидел всю лживую суть этого существа. Не Хан Ди’Анджело. Юн Джонхана. Сынчоль пересекает линию Мажино и с рукой на сердце признаётся себе: Юн Джонхан хуже любого преступника Италии. Дьявол в теле ангела. Юн Джонхан — проклятие всей Италии. Несмотря на количество людей, в Вилле Ди’Анджело царит тишина. Шёпоты заполняют пространство, некоторые вовсе не решаются говорить, кто-то мечтает скорее уйти. Все знают, кто есть кто. Но никто не осмеливается произнести это вслух. В Италии не принято говорить о таких вещах. Это страна роскоши, изящества, подлинного искусства и природной красоты, родина ангела. Чистая, как душа небесного мальчика, грациозная, как движение балерины, и райская, как аура Хан Ди’Анджело. На первый взгляд, это рай на земле, где каждое движение словно замедлено, полное смысла. Здесь даже воздух прозрачный, как глаза главного сокровища этой страны. В мраморных фонтанах течёт кристально чистая вода, трава насыщеннее зелёного, дом похож на музей эпохи Возрождения, а его обитатели — живые творения Микеланджело. Живая скульптура в руках, получившая дыхание от самого Леонардо. Но за этой красотой скрывается иное. Красота здесь — всего лишь оболочка. За ней прячутся красные и чёрные тона, смешанные с погибелью. Кольты шестидесятых, следы грубо стёртой помады, торговля чем попало, одинокая смерть от белого порошка, засохшая кровь на чёрных пиджаках, крики по ночам, страх, затаённый в каждом шаге. Это мафия. Итальянская семья. Грандиозная иллюзия изящества с демоном внутри. Иронично, что имя Ди’Анджело означает «ангел». Сынчоль медленно выпрямляется, делает глоток красного итальянского вина. Вкус полусладкого остаётся на его губах. Он делает несколько шагов, приветствуя других гостей лёгкими кивками. Тонкий бокал в его руке слегка покачивается, как нервный жест перед встречей, которой он внутренне ненавидит. — Не верится, что у Ди’Анджело было столько друзей, — произносит помощник рядом. — Это не друзья, — спокойно поправляет Сынчоль, делая ещё один глоток, прищуривая глаза с каждым шагом. — Это бизнес. Выгода, связи, — он легко взмахивает рукой с бокалом. — Не знаю, сколько ещё синонимов тебе нужно, Мингю. Добрый вечер, господин Эспозито, — не останавливаясь, Сынчоль переводит взгляд на мужчину, идущего ему навстречу, натягивая на лицо маску печали и сожаления. — Такая трагедия, соболезную, — они кивают друг другу, обмениваются короткими фразами, сохраняя дистанцию. Каждый знает границы дозволенного. — Но это точно не друзья, — снова обращается Сынчоль к Мингю, уже на корейском, чтобы никто не понял. — Как и вы, Босс, — подтверждает Мингю. — Как и я, — соглашается Сынчоль, его глаза блуждают по залу в поисках чего-то. Кого-то. Поэтому он не поехал на похороны, чтобы проститься с Витторио Ди’Анджело. Он сразу направился на прощальный ужин. Но Мингю не осмелился произнести это вслух. Мужчины идут медленно, их шаги тихо отдаются на мраморном полу. Люди вокруг не толпятся. Кто-то у столиков с едой, кто-то рассматривает картины на стенах, кто-то шепчется в уголке. Но большинство молчит. Молчание — безопаснее. — Деньги — причина нашего существования, особенно нашего, — выделяя слова, говорит Сынчоль, останавливаясь. Он разворачивается на пятках, подносит бокал к губам, чуть покрасневшим от вина, и делает глоток. — Огромные деньги и жажда власти толкают на необдуманные поступки. Или всё-таки крайние меры были тщательно продуманными, — Сынчоль едва заметно кивает и странно ухмыляется. — Даже самых невинных ангелов, как тебе казалось. Чистота не возникает сама по себе. Кто-то её создаёт. Кто-то в начале всё точно продумал. Это отчаянный, но действенный способ скрыть грязь, — его взгляд отрывается от Мингю и направляется в сторону. Подбородок приподнимается, выражение лица меняется на суровое, словно реагируя на чей-то приход. — Любимый вид юмора жизни — это ирония. Слышал? — Нет, Господин Чхве. — Убедишься, когда столкнёшься, — мрачно отвечает Сынчоль. Как и сейчас. Но это он уже не произносит вслух. Каждое его движение, каждый вздох были воплощением грации, достойной шедевра Яна Вермеера — «Девушка с жемчужной серёжкой». Казалось, ещё шаг, и он окажется воплощением той самой картины. Невинный взгляд, широко распахнутые, как у оленя, яркие глаза, элегантная осанка — всё в нём кричало о совершенстве, будто он был подарком этому испорченному миру. Маленькая жемчужина, более ценная, чем бриллиант, сияющая и приковывающая внимание. Его чёрный свободный костюм сидел идеально, а грустные, пустые глаза лишь подчёркивали образ скорбящего. Все молчали, когда он шёл, не опуская голову. Каждый взгляд был прикован к нему, словно любое отвлечение было бы преступлением, хуже самой смерти Дона. Он опустил глаза лишь тогда, когда начал спускаться по лестнице, аккуратно поднимая широкие брюки, которые прикрывали идеально отполированные туфли. Его окружала непробиваемая охрана и молодой парнишка, всего на несколько лет младше. Также красив, но более миловидной внешности, нежели элегантной, по сравнению со своим господином. Но Джонхана было видно, и его массивное рубиновое кольцо на правой руке. Сынчоль помнил, что во время венчания Витторио надевал это кольцо на его левую руку. Многое изменилось. Взгляд остался прежним. Настоящим. Маленький Юн Джонхан повзрослел слишком быстро. Он был прямым наследником титула Дона итальянской мафии. Первый омега — Хан Ди’Анджело. Сынчоль не сводил с него глаз, но его взгляд был серьёзен, наполнен знаниями и подозрениями. Джонхан не обратил на это внимания. Проходя мимо, он даже не пытался встретиться с ним взглядом, но Сынчолю этого хватило, чтобы понять нечто важное. Джонхан подошёл к гробу, стоявшему посередине зала, и задержал на нём взгляд. Он старался вызвать хоть какие-то эмоции, и ему это удалось, хотя внутри царила полнейшая пустота. Джонхан, вероятно, сам не знал, что его вело, но он бесцеремонно снял своё обручальное кольцо и положил его на грудь мёртвого мужа, закрывая крышку гроба. — Можете увозить, — тихо сказал он и повернулся. Именно в этот момент их взгляды с Сынчолем и встретились. Сынчоль помнил очарование чужих глаз, казалось, целую вечность. Зрачки всегда оставались на месте, но их сияние превосходило даже звёзды на ночном небе. Румяные щеки, вьющиеся золотистые локоны — Джонхан казался существом, сотканным из божественных нитей, хрупких и тающих при малейшем прикосновении. Хан Ди’Анджело был живым воплощением Италии, величественного Рима, чья душа покоилась в древних руинах. От его голоса тело таяло, словно под жарким сицилийским солнцем. А кожа? Кожа Джонхана всегда была гладкой, сияющей, с оттенком лёгкой бледности, что только подчёркивало её свечение под золотыми летними лучами. Джонхан был настолько поразителен, что ради него в Колизее ежедневно проводились бы кровавые бои. Греческие боги вознесли бы его на Олимп, а Микеланджело запечатлел бы его с эффектом мокрой простыни, сползающей с его плеч. Французские художники запечатлели бы его невинный взгляд для Лувра. Настолько убийственна была внешность Хан Ди’Анджело. И точнее — Юн Джонхана. Сынчоль бросает тлеющую сигарету, но сам бы с радостью бросился к ногам того, кого римские поэты воспевали бы в своих легендарных балладах. Хочется придушить: схватить за тонкую шею двумя руками и с силой прижать к стене, не сдерживаясь. Люди вокруг целуют ему ноги, называют ангелом и не могут поверить, что такое создание спустилось к ним на землю после всех их грехов. Но Сынчоль знает, что этот очаровательный омега — прямой наследник трона самого Люцифера. Джонхан осторожно идёт по его следам, настолько скрытно и ловко, что дурачит восемь миллиардов двадцать один миллион сто тринадцать тысяч четыреста тридцать человек. Почему четыреста тридцать, а не четыреста тридцать один, как объявлено официально? Потому что тридцать первый — это Сынчоль. Он тот, кто видит насквозь этого маленького дьявола во плоти. Ему не жаль Джонхана, его распирает от злости и ненависти, но при этом он до сих пор хочет целовать его персиковые губы, прижимать к себе нового главу итальянской мафии и никогда больше не отпускать — омегу из того далёкого времени, когда всё было так хорошо. Уму непостижимо, что ангельский Джонхан достался такому мерзкому человеку, как Витторио. Хотелось снести ему голову и скормить его собственным собакам, наблюдая за этим извращением с огромным удовольствием, прижимая к сердцу дрожащего Джонхана с его вечно печальными глазами. Но кто-то опередил Сынчоля. Кто-то, кто ненавидел Витторио даже больше, чем он сам. Этот кто-то мечтал о его смерти, с удовольствием смакуя это видение каждый день, упиваясь красным вином на похоронах, выглядя как подземное божество — величественно и мрачно. Кто мог так сильно желать смерти Витторио, что рискнул всем, лишив его жизни? Ведь его охрана была легендарной, к Витторио никто не мог приблизиться, не рискуя жизнью. Даже на собственной свадьбе он убил пианиста, ошибшегося в одной ноте его любимой мелодии. Кто мог совершить такой отчаянный поступок? Сынчоль знал только одного такого человека. — Джису, — тихо произнёс Джонхан, отводя взгляд от толпы. — Попроси подготовить машину. Мальчишка, лет двадцати, поднял на Джонхана дрожащие оленьи глаза и кивнул, отходя в сторону. Он еле заметно провёл рукой по ладони своего господина, в знак заботы и поддержки, зная, как она ему сейчас необходима. Джонхан на это поджал губы, не смея даже краем губ улыбнуться. Не до этого. Мингю докуривал свою четвёртую за день сигарету, медленно выпуская клубы дыма, которые тут же растворялись в воздухе. Так было хорошо. Так было приятно. Он словно терялся в неизведанном мире, затягиваясь с каждым разом всё сильнее. В их мире должно было быть хоть одно дело, маленькая рутина, не связанная с кровью, смертью и жестокостью. Для Мингю это было курение. Он выходил на пять заветных минут и не думал ни о чем, находясь в одурманенном мире грёз. Иногда хотелось дышать. Дышать свободно. Поэтому Мингю курил. Неприлично много. В его голове, может, и вертелись мысли, пестрые, как разрозненные фрагменты сна, но их не замечал. Казалось, Мингю никогда ничего не замечал. Так было спокойнее жить. В их случае — выживать. Он уже собирался вернуться к Господину Чхве, когда что-то — или кто-то — сбило его с ног. Удар был неожиданным, будто внезапный порыв ветра, который вырывает зонтик из рук. Но ветра в Риме в тот день не было. Лишь палящее солнце и выедающая силы жара. — Тво мать! — выругался Мингю, когда пепел от сигареты осыпался на его идеально вычищенный костюм. Он поднял руку, чтобы встряхнуть его, и уже хотел выпалить что-то колкое, но остановился, когда встретился взглядом с растерянным лицом парня, ослепительно яркими карамельными волосами, будто вырвавшимися из кадра старого итальянского фильма. Его рисовали. Его точно при рождении рисовали гении эпохи Просвещения. Иначе описать это творение прекрасного было невозможно. — Аккуратн… — слова застряли у Мингю на губах. Парень же вскочил, быстро пробормотал извинение на итальянском и стремительно побежал к машине. Кореец, говорящий на итальянском. Кажется, сердце Мингю забилось быстрее. Он узнал его сразу — тот самый мальчишка, который всё это время крутился вокруг Юн Джонхана. Ходил рядом, осматривался, но держал голову опущенной, словно пугаясь чего-то. И точно не Джонхана. Мингю стоял как вкопанный, ощущая странное оцепенение, будто весь мир вокруг него вдруг замедлился, оставив его одного в центре этого внезапного хаоса. Мысли перепутались, но словно разбитое зеркало в солнечный день, они продолжали бросать блики воспоминаний и вопросов. Всё выглядело не так, как должно быть, и Мингю не мог стряхнуть это чувство, будто что-то было упущено. Дым от сигареты растаял в воздухе, оставив только слабый привкус табака на губах, и Мингю почувствовал, как реальность снова сжала его в своих объятиях. — Мингю! — голос разрезал тишину, возвращая его в настоящий момент. Он обернулся — это был Сынчоль, спокойно и уверенно стоявший сзади него. — Мне долго тебя ждать? Мингю сглотнул. Впервые непоколебимый Ким Мингю выдал неизвестное ему — эмоцию. Чувство. Растерянность. — Извините, Господин Чхве, — кивнул Мингю и в последний раз обернулся, ища карамельную макушку среди толпы на улице. Он стоял у машин, там, вдалеке. С неловкой улыбкой и нескрываемым страхом. Мингю опустил взгляд и обернулся к Сынчолю. Он уверил себя — это лишь глупое недоразумение. Сегодня ему просто нездоровилось от тяжелого перелёта. Не от парня с карамельными волосами и оленьими глазами. Прощание с Доном подходило к концу ито ощущалось. Сильно ощущалось. Словно повести подходил конец. Словно летописи больше продолжать смысла не было. Всё почти позади. Всё кончилось. Все их терзания прекратились в один миг. В эту ночь вся Италия спала спокойнее, чем когда-либо.

***

— В поместье Ди’Анджело, — произнёс Сынчоль, с громким хлопком закрывая дверь машины и расстёгивая пуговицу костюма-тройки, выдыхая. Мингю завёл машину, и она тронулась, увозя Сынчоля в неизвестное будущее вместе с судьбой того, кого он не мог забыть. Путь казался мгновенным, хотя часы показывали, что прошло полчаса. Мысли Сынчоля путались, сбивая его с реальности в мир вопросов: «Как? Где? Когда? Зачем?». Но на главный вопрос — «кто?» — у него был чёткий ответ. Со дня церемонии похорон прошло ровно три дня и шесть часов. Всё изменилось. В поместье, куда он вошёл без единого звука, всё выглядело иначе. За несколько дней после похорон дом словно стал чужим, даже запах изменился. Жизнь вновь кипела в его стенах. Джонхан изменил всё вокруг под себя: выбросил, спрятал, убрал ненужное, кое-что добавил, разрисовал стены своей кровью и одарил мёртвые углы сиянием своих глаз. Прислуга улыбалась, пока одна из работниц в строгом костюме вела Сынчоля к нему. — Ангел, — девушка прикрыла рот, испуганно ойкнув. — То есть, сеньор Ди’Анджело сегодня в хорошем настроении. Сынчоль усмехнулся, горько опустив взгляд, полный воспоминаний. — Удивительно. Ассистентка замедлила шаг, вопросительно посмотрев на мужчину, чьи руки были сложены за спиной в знак соблюдения этикета. — Простите, что? Сынчоль быстро осознал свою ошибку — его мысли вырвались наружу, но он тут же превратил это в часть тщательно спланированного сценария. Иного пути не было, если он хотел сохранить тайну о том, кого одновременно безумно любил и ненавидел. Говорят, что такое состояние может вызвать лишь одна единственная, разрушившая всё на своём пути любовь. — Удивительно, — произносит Сынчоль наигранно спокойно, разглядывая картины на стенах коридора с показной внимательностью. — Ведь недавно он похоронил своего мужа, — ложь рождается легко, как всегда, без единого сомнения. — Это же сеньор Ди’Анджело, — радостно улыбается девушка, продолжая восхищённо щебетать. — Наш ангел, — добавляет, наклоняя голову и подмигивая. Сынчоль не реагирует ни на малейшее движение. — Он всегда улыбается, что бы ни произошло. Говорят, что в больнице, когда он держал Главного сеньора за руку в последние минуты его жизни, он в слезах поклялся сиять ещё ярче, ведь теперь ему нужно делать это за двоих. Сердце Сынчоля пропускает удар, словно намеренно замедляется. Казалось, что оно начинает покрываться окаменевшей коркой, ещё более твёрдой, чем раньше. Лёд можно растопить, а камень придётся разбивать. — Вот как, — сухо усмехается Сынчоль, стоя перед дверями личной спальни человека, ставшего его главным воспоминанием. — Сеньор Ди’Анджело. Сеньор Ди’Анджело. Сколько ещё можно говорить о нём и его неземной красоте? Вечность. Всё когда-то заканчивается, но не Юн Джонхан. Сынчоль стоит у дверей спальни около минуты, не решаясь постучать. Он тихо посмеивается над собственным страхом. Один из самых влиятельных людей в корейской мафии боится постучать в простую дверь. Это кажется абсурдным и нелепым. Его бы не только засмеяли — о нём забыли бы навсегда, как о жалком трусе. Сынчоль трёт переносицу, жмурится, понимая, насколько нелепо выглядит со стороны. Наконец, собравшись с силами, он быстро стучит трижды по массивным лакированным дверям, дожидаясь ответа. Они не разговаривали уже больше пяти с половиной лет. — Войдите! Голос, который всё ещё живёт в его сердце, звучит особенно болезненно, вызывая поток воспоминаний. Но какие это воспоминания… Ничего лучше в жизни Сынчоля не было. Ничего. Это слово написано красным жирным шрифтом на его груди. Написано кровью или алыми слезами брошенной любви? Душа кричит, когда не чувствует ничего, но молчит, когда боль становится невыносимой. Сынчоль заходит в спальню, закрывая за собой дверь, но не решается обернуться. Он знает: если посмотрит на Джонхана, утонет навсегда. Он мог плавать только в водоёмах, но Джонхан всегда превращал его в свою жертву. Собрав всю свою волю, он поворачивается с маской невозмутимости, хотя внутри всё горит. Джонхан стоит спиной к нему, лицом к большим французским окнам, и аккуратно рисует длинной кистью на мольберте. Его тело стало ещё более подтянутым, чем раньше, но Сынчоль не замечает этого. Он лишь смотрит на силуэт в белой шелковой рубашке, рукава которой элегантно расплываются по спине, и широкие классические брюки, подчёркивающие его длинные ноги. Волосы… Его невероятные волосы, которые пахли чем-то сладким, родным и тёплым. Сынчоль бы всё отдал за возможность снова утонуть носом в этих волосах хотя бы на мгновение. Джонхан кладёт палитру на стол, а кисть опускает в банку с мутной водой, где смешались краски. The Truth Untold — Smyang Piano. Обернуться к Сынчолю было одновременно самым неправильным и самым правильным решением. На похоронах Сынчоль видел его, но не выдал себя. Сейчас же человек, ставший причиной его страданий, стоит напротив, в привычном костюме-тройке, без малейшего следа стеснения. А Джонхан всё ещё не верит своим глазам. — Ты..? — его голос хрипит. — Моё почтение, сеньор Ди’Анджело. Он не слышал его голоса уже пять с половиной лет. Пять долгих, мучительных лет, которые казались вечностью, где даже каторга казалась бы раем. Когда ты один, мир теряет смысл. У Джонхана он просто исчез, у Сынчоля — был насильно отобран. Никто не спрашивал их мнения. Никому это не было важно. Тёплый римский ветерок скользил по спальне, заигрывая с блестящими на солнце локонами, шевеля ресницы Джонхана и танцуя с лёгкими шторами у французских окон. Звуков почти не было, только песня ветра. Дыхание Джонхана и сердце Сынчоля будто застыли во времени. Оба застыли: Джонхан с ладонью, прижатой к груди и приоткрытым от удивления ртом, а Сынчоль — наклонившись вперёд, протянув руку к тому, кто был для него самой важной частью жизни. Они молчали. За эти пять лет скопилось столько чувств, столько несказанных слов, но теперь всё это рассыпалось вокруг, словно осколки стекла. И каждый из них собирал эти осколки с израненными руками. — Господин Чхве, — хриплым голосом произнёс Джонхан, до конца не веря в реальность происходящего. Это сон, очередной болезненный сон, где ему дарована его мечта. — Что же вы стоите, сеньор? — Сынчоль улыбнулся с лукавой ноткой, хотя внутри его разрывала на части боль. Он сдерживался изо всех сил, чтобы не броситься на Джонхана и не прижать его к груди, не боясь потерять всё на свете ради этого момента. — Так ли встречают гостей? — он слегка вздёрнул руку, приглашая. Сынчоль не ожидал, что Джонхан протянет ему руку. Скорее, он готов был услышать крик о помощи, чтобы охрана вышвырнула его из дома, может, даже из всей Италии. Но Джонхан этого не сделал. Наоборот, он тихо и медленно подошёл, опустив голову, и вложил свою нежную ладонь в руку Сынчоля. Это было не проявление уважения. Это было что-то другое. Сынчоль вздрогнул, и Джонхан заметил это. Их руки соприкоснулись, это было первое прикосновение за долгие годы, от которого кровь в жилах словно замёрзла. Сынчоль хотел бы погладить эту руку большим пальцем, посмотреть в глаза Джонхана и притянуть его к себе, чтобы он снова нашёл покой на его плече. Как же он скучал… Но вместо этого Сынчоль поднёс руку Джонхана к своим губам и оставил на ней лёгкий, трепетный поцелуй — первый поцелуй, которым Джонхан, казалось, должен был быть осыпан каждый день. — Джонхан… — Хан Ди’Анджело, для вас, господин Чхве, — сеньор Ди’Анджело, — в голосе Джонхана чувствовались холод и грубость, которые он отчаянно пытался скрыть. — Сеньор Ди’Анджело, — поправился Сынчоль, вновь склоняясь над его рукой. Они снова молчали. Сынчоль медленно поднял глаза на Джонхана, изучая каждую деталь его лица, и внутри него всё рухнуло, когда их взгляды встретились. В глазах Джонхана читалась вся боль его жизни. Был ли он на самом деле так счастлив, как тогда казалось? Возможно, Сынчоль ошибался все эти годы? Он всегда был умён, расчётлив, не совершал ошибок. Именно благодаря этому он смог покорить корейскую мафию, удерживая её под своим контролем. Но сейчас, стоя перед Джонханом, Сынчоль впервые чувствовал, что теряет контроль. Джонхан был ангелом. Его невидимые крылья, фарфоровое лицо и хрупкие, трепещущие глаза — всё в нём было воплощением чего-то неземного, чистого. Но, как у всех ангелов, его душа была разбита вдребезги. Джонхан первым прервал эту игру взглядов. Он убрал руку за спину, расправил плечи, демонстрируя всю свою грацию перед тем, кто был для него когда-то всем. Он был полноправным и единственным хозяином не только дома, но и всех тех людей, с которыми его связывала лишь красивая оболочка и забавная роль. Карма иногда бывает ироничной, и это удивительно. — Для чего вы пожаловали в наше скромное поместье, господин Чхве? Скромное? Он назвал самый роскошный особняк в Риме, если не во всей Италии, скромным. Наверняка Витторио несколько раз перевернулся в гробу, услышав подобные слова. Это и был главный шарм очаровательного Юн Джонхана: намеренное игнорирование очевидного. Все прекрасно видели, и слова были излишними. Сынчоль усмехнулся. — Хотел проведать вас, — сказал он, окончательно выпрямляясь и пытаясь собрать себя по кусочкам, чтобы не вывалить на омегу то, с чем на самом деле пришёл. Лицо его потемнело, но улыбка осталась. Джонхан даже не повёл бровью, сохраняя наигранную невинность. Абсолютно всё тут было наиграно, даже для них самих. Им обоим хотелось во всё горло закричать, надеясь освободиться от тянущей вниз боли. — Всё-таки смерть любимого, — подчеркнул Сынчоль. — Мужа. Слышал, вы любили его, — Джонхан внимательно наблюдал, как мужчина меняется до неузнаваемости, медленно расхаживая по спальне с подозрительным интересом, разглядывая её детали. — До самой смерти любили. Сомнений не было — Сынчоль знал. Джонхан знал, что Сынчоль знает. Но, вопреки всему, он расслабился и сделал удивлённое лицо, будто совсем не понимал, о чём говорит альфа, прогуливаясь по этой несчастной комнате, которую, на удивление, Джонхан всё ещё не сжёг дотла. Он хлопал длинными ресницами, позволяя ветру забраться под лёгкую белую рубашку, развивать её и щекотать медовую кожу. Приоткрыв пухлые губы, он шмыгнул аккуратным носом с розоватым кончиком. Джонхан выстроил идеальный образ — образ милой, глупой омеги. Он поступил умнее всех, обвёл каждого вокруг пальца, использовав свой недостаток как главное преимущество. Пока люди принимали его за наивную куколку, которой было непонятно, почему мир не может напечатать больше денег, Юн Джонхан проворачивал коварнейшие манипуляции, заставляя всех вытирать его драгоценные слёзы. Никто не догадывался, включая Сынчоля. Сынчоль знал. — Вы приехали сюда, господин Чхве, чтобы поговорить со мной о моей любви к моему покойному мужу? — Джонхан специально акцентировал принадлежность. Его опечалённые глаза выдавали слишком много, а он будто и не пытался это скрыть: опущенные ресницы, блеклость в зрачках, потеря в одной точке и медленные, ленивые взгляды. Он не видел лица Сынчоля в такой близости пять с половиной лет. Есть теория, что за пять с половиной лет человек меняется, очищаясь внутренне и внешне, где бы он ни находился. Но Сынчоль и Джонхан не изменились в глазах друг друга от слова совсем. Человек никогда не меняется, когда его искренне любишь. Любовь. Смешное слово, такое непонятное, хотя в Википедии есть его четкое объяснение. Оно неправильное. Нет объяснения несуществующему. — Господин Чхве, — начал Сынчоль с привычной горькой усмешкой, доставая сигару из внутреннего кармана пиджака. — Скромное поместье, драгоценный муж, Хан Ди’Анджело, — он закурил, надеясь, что горечь вытечет из него таким образом, не мешая существованию. — Твоя любовь, — Сынчоль медленно подошёл к Джонхану, сжимая сигару меж двух бледных пальцев. — Сколько же лжи из твоего грязного рта вылетает. Джонхан не морщится, когда острый кончик носа щекочет резкий запах сигары. Раньше он сжимался, закрывал лицо, но сейчас не ведёт бровью, пронзая Сынчоля холодным взглядом. — Следите за языком, господин Чхве. — Да катись ты к дьяволу в преисподнюю. Сынчоль был точен, как никогда. Он попадал в цель, даже не подозревая о своём успехе или катастрофическом крушении. Джонхан обнял себя, делая вид, что ему всё равно на происходящее: он гордо вскинул голову, посмотрел апатично, сухо отвечал и стойко стоял на месте, не поддаваясь на провокации. Сынчоль — олицетворение гнева, больного сердца, жаждущего мести. Джонхан же — уныние, разбитая душа, отчаянно собирающая осколки окровавленными руками, чтобы не разрушить красивую картину. Не ты должен любить — тебя должны. Джонхан создан для других, а не для себя. Наверное, поэтому он был несчастлив, имея всё для полного счастья. — Мне вызвать охрану? Где Джису? — почти прошептал Джонхан. Человек, которого хотелось обнять после стольких лет, смотрел на него с сильнейшим отвращением, желая не просто смерти, а гниения внутри. Джонхан мечтал о поцелуе, а Сынчоль — о мести. Но оба хотели обладать друг другом одинаково, до сумасшествия и сломанных конечностей. «— Я люблю тебя. — Я вернусь за тобой.» Сынчоль подошел ближе, выдыхая сигаретный дым с надменностью и явным отвращением, а Джонхан не дёрнулся, словно принимает заслуженное наказание. Они оба прекрасно понимали, что Джонхан никакого наказания не заслуживал. Никогда. Сынчоль приблизился к губам Джонхана, не стесняясь разглядывать его изящное лицо, и держал сигару ближе к уху, нарочно пачкая белоснежную рубашку пеплом. — Вызывай. Он знал, что Джонхан не вызовет. Стычка словами можно выразить грубо: Сынчоль практически вырастил Джонхана. Разница в возрасте не так уж велика, но в своё время Сынчоль был примерным хёном для юного омеги, который смотрел на него с сияющими от восхищения глазами. Со временем эти глаза поблекли. Но для Сынчоля они всё ещё искрились ярко. Джонхан смотрел в глаза, осторожно переводил взгляд на губы, а затем снова возвращался к тем тёмным зрачкам, полным терзаний. С виду ничего не вызывало эмоций, но внутри происходил настоящий катаклизм, поражающий даже самые потайные уголки. Губы поджимались непонятно от чего: то ли от жажды, то ли от напряжённой атмосферы и ранящих в сердце отголосков прошлого. Никому не нужны были эти формальности, они разъедали горло, не жалея, в отличие от нежных прикосновений, как несколько лет назад. Невозможно так сильно скучать по прошлому, по человеку, нуждаясь в нём, как астматик, тревожно ища затерянный ингалятор. Не вдохнёт — умрёт, не поцелуют — убьют. Сынчоль в последний раз затянулся и достал другую сигару изо рта. Она медленно тлела между пальцами, пока Джонхан с мнимым отвращением наблюдал, не выглядя как невинное, всеми любимое в Риме ангельское создание. У него нет улыбки, ни быстро моргающих ресниц, ни доброго взгляда. Всё обернулось наоборот — Джонхан за считанные секунды стал из золотистого серым. Сынчолю определённо нравился такой исход событий, он вампир, вкусивший каждую эмоцию Джонхана с начала и до самого насыщенного конца. Наставал момент, когда Сынчоль начинал действовать только тогда, когда Джонхан, наконец, смотрел на него. Пришло время разорвать самую сильную шахматную фигуру, на которой всё держится — Королеву. — Я хочу рассказать вам одну интересную легенду, — произнёс Сынчоль, делая шаг назад с кривой улыбкой, подобной сбежавшему из психиатрической больницы. Ему больно, и он уже не может скрывать эту боль, теряя контроль над хаосом внутри. Джонхан внимательно следил за ним. — Легенда очень интересная, её часто рассказывают новобранцам в клане, чтобы не позволяли лишнего. Она моя любимая, представляете, мой драгоценный сеньор? — Джонхан не реагировал, и Сынчоль, видя это, начинал терять контроль. Он обезумевшим, хитрым взглядом прожигал Джонхана, выпуская на свет настоящего себя. — Очень интересная легенда, сеньор Ди’Анджело. Обожаемая всеми байка о мальчике, который не умел лгать. Лгать! Ложь — такая простая истина, но и тут есть проебавшиеся. Забавно, однако.

***

      Холодало. Даже в золотой час, что нежно окрашивал все вокруг в тёплые оттенки оранжевого и розового, становилось не по себе. Возможно, то был холод от поступающей тревоги, а, возможно, от сильного недосыпа в последние полгода. Будь Хон Джису честен с самим собой, он бы не понимал, как ещё остался жив. Засыпать было больно. До безумия больно. Даже после сорока часов бодрствования он лежал в собственной кровати, рыдая от боли, что съедала грудную клетку, жестоко разрывая каждую нить внутри, что связывала тело с жизнью. Моральная боль перерастала в физическую, в боль сильнее и смертельнее. Глаза было закрывать тяжело, словно на веки давили специально, не жалея. Джису засыпал подобно пыткам, а просыпался с чувством абсолютной пустоты и безжизненного тела. Он мог специально лечь на мраморный пол, смотреть в стену стеклянным взглядом и считать дни до неизвестности.  Руки дрожали. Бывало, не двигались.  Бывало, Джису не дышал. Не думал. Бывало, не осязал. Не существовал. Бывало.  memories — leadwave Точно осознать пространство млечного пути, в котором он днями находился, не выходило. Но всё это было лишь в голове. В жизни же Джису казался тем, чтя улыбка не сползала с лица. Улыбка прикрывала ту гниль, которую люди называют душой. В действительности у Джису она была прекрасна. Необъятна. Нежна. Сравнима с творениями галереи Уффици, нарисована тончайшими кистями, что производили из хрусталя. Быть может, глаза Джису на столь редкостную красоту затмевали слёзы, заполняющие тьму умирающего сердца. Во дворе владений Ди’Анджело всегда было спокойно, особенно в золотые часы. Прислуга сидела в беседке, где после тяжелого рабочего дня попивала чай за пирогом Мафальды. Джонхан разрешил им это после смерти Витторио, меняя абсолютно всё. Его пугала жестокость к невинным людям, пугало, что он мог стать подобно покойному мужу, поэтому всё медленным темпом, но менялось. Однако что-то определённо было нет так. Джису шёл аккуратно, слегка поёживаясь от вечерней прохлады, хотя совсем недавно вернулся из летнего домика, где проверил и убедился, что всё в порядке, как и делал это каждый день. Обычно он ходил туда за Джонханом, забирал своего господина на ужин, мимолётно разговаривая на корейском, по которому оба безумно скучали. Джонхан из-за самой Кореи, а Джису из-за матери. Она была единственной, кто с ним на нём в детстве разговаривал. От неё он только помнил это. Последнее о ней воспоминание. Дойдя до калитки, Джису замер. Он посмотрел на дорогу до особняка и тяжело сглотнул. Ему предстояло пройти через это, как ему казалось, длинное, пустынное пространство. Достаточно двух минут ходьбы, но для Джису целая вечность и настоящее испытание. Жесткое, терзающее заживающий постепенно разум. Его руки инстинктивно обвились вокруг собственного тела, словно защищая себя от чего-то невидимого. Голова разрывалась от воспоминаний, которые он яростно пропускал через себя.  Первый шаг. Умирающее сердце, чувство опасности и давящие облака. Тревога. Безумная тревога.  Хон Джису делает второй шаг. С каждым новым он чувствовал, как нервы натягиваются насильно. Словно струны. Тишина. Мертва и необъятная. Именно такой ощущал её Джису каждой частичкой своего разваливающегося нутра. Господин Юн защищал его и своим присутствием дарил ощущение безопасности, но сейчас он был в особняке, и Джису впервые за долгое время оказался один. После того случая он никогда не оставался один. Ни на минуту. Мельком он посмотрел на закатное небо, где солнце медленно опускалось за горизонт, как будто приглашая ночь с её темнотой и холодом. Джису шёл медленно, с тревогой, сбитым дыханием и мыслями о скорейшем исчезновении собственной души. Тишину, которую так яростно пытался сохранить Джису, нарушил резкий крик. «— Держи его, придурок! — Куда же ты собрался, маленький?» — Шуа! — голос прозвучал прямо за его спиной. Джису ненавидел своё имя. Ненавидел себя, ненавидел каждого, кто его так называл, ненавидел эти проклятые буквы в бланках, ненавидел отражение, что видел в зеркале, ненавидел свои в прошлом чёрного оттенка волосы. «— Так вкусно пахнут. Небось воруешь у нашего милого сеньора шампунь, шавка? Но такая очаровательная. Глянь на него, Диего. Разве скотина может иметь столь невинную и нежную внешность? Ты душу продал дьяволу, а, щенок? Отвечай, когда с тобой говорят!» Джису помнит каждое слово, помнит, словно их вырезали у него на руках одним из самых острых ножей, наслаждаясь видом алых капель. Джису ощущает их до сих пор на своих грязных, омерзительных руках.  И этот голос. Тот самый голос.  Джису помнит все шесть. Помнит тембр каждого, помнит лексикон каждого, помнит образ каждого. Чувствует над ухом дыхание каждого. В тот самые момент Джису и замер, сравнявшись с тенью собственных демонов. Он не хотел оборачиваться, не хотел смотреть в глаза людям, которых он знал. Это были они. Он чувствовал каждой своей клеточкой, что это были они.  «Шуа, малыш, ну ты чего?» Слова вновь ударили в голову, заставляя Они будто всегда знали, как ранить его, как играть на его страхах, как им пользоваться, за какую нить дёргать и как держать при себе. Куда же пропал тот самый Хон Джису, что твёрдо мог за себя постоять, не давая в обиду. Он словно умер. Словно закопан. Закопан в дебрях несуществующей планеты, отданной  вселенной на растерзание. Планеты, не постигшей солнечного тепла. — Джошуа, ты чего один? Ты один никогда не ходишь. Помнишь же? А они никогда не звали его по имени. Джису всегда был для них «щенок», которого они якобы подразнивали, не смея трогать. Пока им не позволили загрызть заживо «щенка». Джису не посмел выпустить слёзы, молча продолжал идти, ускоряя шаги, стараясь не обращать внимания. Но с каждым словом его сердце начинало биться быстрее. Он всегда знал, что они видят его страх. Слышал их шаги, как они приближались. Они знали, что он был слабее, уязвимее без господина Юна. — Мы же просто хотим поговорить, Шуа! — раздался другой голос, более резкий. — Шуа, малыш.  Джису словно ледяной водой окатили. Его тело замерло на одном месте, не позволяя и шагу сделать, не позволяя сделать элементарный вдох. Нужен был воздух. Срочно нужен был воздух. Дышать было абсолютно нечем. Всё, в чём нуждался Джису — скрутиться в клубочек в углу у стенки и рыдать всю оставшуюся никчёмную жизнь, осознавая собственную мерзость и грязь. В Джису ничего нет, кроме гнили. Он стал отвратительно пустым, стал тем, кем искренне боялся. Ничтожеством. Диего нагнал его и схватил за плечо, силой разворачивая к себе: — Эй, ты нас игнорируешь? Думаешь, если под крылом молодого сеньора, то мы тебе не напомним о твоем истинном месте? Дальше Джису не видел — он ослеп. Джису больше не слышал — он оглох. Джису не реагировал — он исчез. В вакуумном пространстве, лишившись способности дыхания, он держался на ватных ногах, лишь бы раствориться. Громкие голоса эхом отдавались в голове, их практически не было слышно. Играла на повторе одна единственная вещь: ничтожество, ничтожество, ничтожество, скотина. По горлу скользила тонкая рука, будто насильно проталкивала воздух. Ни черта не выходило, всё вновь лишалось смысла. — Отпусти… — слабым голосом выдавил Джису, зная, что его слова не помогут. Тогда ведь не помогли. — Диего, — произнёс Маттео, второй из людей бывшего Дона.  Диего посмотрел на товарища с непониманием, но, заметив взгляд Маттео, направленны за его же спину, он обернулся. И застыл. Также, как Джису перед ними. Lion — Saint Mesa. Глаза напротив выжигали их, мысленно передавая все способы жесточайших пыток, которые бы мужчина у стоянки с удовольствием на них испробовал. Дожидаясь Сынчоля, Мингю стоял, прислонившись к капоту блестящей, непривычно тихой для Рима машины. Её холодный металл касался его спины, но, казалось, он не чувствовал ни прохлады, ни веса происходящего вокруг. Он наблюдал за всем перед собой без тени эмоций, только чуть заметный огонек тлеющей сигареты выдавал его присутствие и, быть может то, как лучи уходящего солнца играли с его медовой кожей. На его лице не было ни намека на напряжение — глаза, полные хищной настороженности, следили за каждым движением двух мужчин, которые, по ошибке, решили добраться до того самого парня с похорон. Мингю не хмурился, не делал резких движений. Он выглядел так, словно не причастен к происходящему, но его пристальный, холодный взгляд выдавал едва ощутимую угрозу, словно он без лишних слов напоминал о том, что не простит ни одной оплошности. Диего и Маттео прекрасно знали, откуда Мингю. Мингю прекрасно знал о них. Корейский преступный мир был ни чуть не лучше итальянского. Даже сложно было представить, какой из них хуже, какой отвратительней, омерзительней. В свободной одежде, потертых джинсах и черной футболке, Мингю был похож на человека из обычного мира, не их мира, но его спокойная уверенность говорила за себя. Он медленно затянулся сигаретой, поглощая тишину в себя, не отрывая взгляда. Джису стоял неподвижно. Ему казалось, что хуже, чем сейчас, он никогда в жизни себя не ощущал. Теперь из было трое. Джису не доверял ни одному. На короткое мгновение глаза Мингю, темные и глубинные, встретились с глазами одного из мужчин. Диего. Главного. Без слов, без лишних жестов, с ледяной уверенностью он как бы сказал: «Ты знаешь, что сейчас лучше уйти». Диего и Маттео мгновенно сменили выражение лица. Диего выпустил из рук Джису, который почти упал, отшатнувшись назад.  — Не думай, что в этот раз всё тебе сошло с рук, щенок, — сквозь зубы прошипел Диего, наклонившись в съежившемуся Джису. — Пошли отсюда, Маттео. Они отступили назад и поспешно исчезли, оставив Джису приходить в себя в этой тишине, которой, казалось, правил один лишь Мингю. Мингю молча смотрел на них, пока они, нервно переговариваясь, не ушли за ворота. Джису стоял, тяжело дыша, ощущая, как дрожь не покидает его тело.  Глубоко вздохнув, Мингю уронил сигарету и, щелкнув пальцами, затушил её. Снимая солнцезащитные очки, он окинул сцену оценивающим взглядом. В глазах читалась холодная отстраненность, но где-то в глубине мерцала искра человечности, оставшаяся, несмотря на его принадлежность к миру, где жалость считалась слабостью. Минуту спустя Мингю решился и подошел к Джису, окинув его пустым, как туман, взглядом, словно изучал, пытаясь понять, что с этим робким мальчишкой не так. — Порядок? — он спросил на корейском, тихо, но жестко, оглядывая с некой неприязнью Джису. Джису, не решаясь встретиться с его глазами, едва заметно кивнул и снова уткнулся взглядом в свои ботинки. Его плечи все ещё тряслись, руки крепко обнимали себя, словно одно лишь его объятие могло оградить от мира, полном незнакомого ужаса. Казалось, ему было невыносимо находиться рядом с Мингю, он боялся — не только ушедших Маттео и Диего, но и его. Этот высокий, молчаливый, жесткий человек излучал угрозу, но одновременно — какое-то странное, притягательное спокойствие. В своё время Джису таких зазнавшихся заноз в заднице, как Мингю, ставил на своё место. До произошедшего. Минуту Мингю оставался в тишине, наблюдая за Джису, будто стараясь понять, что скрывается за этим юным, напуганным лицом. Его взгляд задержался на нежных чертах — скульптурно четкие, но такие мягкие, слишком утонченные для их мира. Темно-карамельные волосы Джису лежали небрежно, словно вечерняя тень, обрамляя лицо; а в глазах — больших, как у оленя, темных и сияющих — отражалась паника, неутихающая боль. — Тебе бы начать давать отпор, —  грубо произнес Мингю, разглядывая внимательно  Джису. — Ты ведь тут не на время, верно? Джису молчал. Мингю вновь вздохнул. Что за нелепое и неловкое существо. — У тебя хоть оружие есть, чтобы защититься от этих упырей? Джису не отвечал, делая маленькие шаги назад. Он был сравним с раненым олененком, которого до ужаса напугали. Именно в тот момент до Мингю и дошло — он никогда не держал в руках оружия. — О господи. Ты находишься в эпицентре преступного мира и ходишь без оружия? Скажи мне, ты самоубийца? Джису опустил голову, но слова застряли у него в горле. Наконец, вздохнув с оттенком раздражения, Мингю достал нож из ремня и молча кинул его в руки Джису.  — Держи. Хоть что-то для самозащиты. Джису неуклюже подхватил нож, руки дрожали. Мингю хмыкнул, наблюдая за ним, но в его суровом взгляде уже не было холода — лишь намек на понимание, спрятанный где-то глубоко. Действительно нелепое и неловкое существо.

***

      Сынчоль мельком взглянул на настенные часы, покусывая губы. Их ровный, ненавязчивый ход напомнил ему, что уже два часа, как Мингю дожидался его на улице. И всё же, это не произвело на него ни малейшего впечатления. Он лишь усмехнулся себе под нос, словно этот упрямый факт был совершенно незначительным, и вновь перевел взгляд на Джонхана. Джонхан смотрел на него с напряженной обидой, будто готовясь отразить удар. Его глаза вспыхивали, как те самые часы на стене — хрупкое спокойствие, под которым едва скрывалась тревога. Но Сынчоль лишь усмехнулся чуть шире, откинувшись на спинку кресла с лукавой непринужденностью, которая заставляла Джонхана поджимать губы и сдерживать своё раздражение. Мгновение повисло в воздухе, густое и пропитанное невысказанным, но Сынчоль словно наслаждался им, как наслаждаются дорогим вином, растягивая его и погружаясь в игру слов, которая тянулась словно нить, прочная, как сталь. — Мальчик был сначала совершенно чистым, таким невинным, что даже ангелу трудно было противостоять — он бы с лёгкостью проиграл, — Сынчоль снова продолжил рассказ — спокойно, с ленцой в голосе, полностью поглощенный собственными мыслями, как будто не было ни времени, ни ожидания, ни взгляда Джонхана, полыхающего скрытой обидой. Сынчоль будто играл, зная, что каждое его слово лишь сильнее задевают. — Он смотрел на мир сквозь розовые очки, во всём видел только хорошее и верил в доброту людей. Однако рос он в крайне неблагоприятной обстановке. Печально, не так ли? Всегда самые хорошие люди получают самое плохое — это такая правда жизни. То, что реально, не может быть грустным. Его защищали, отчаянно оберегали. Уводили от убийств, закрывали глаза, обещая, что всё это скоро закончится. Но уберечь маленький свет во тьме не под силу даже тем, кто наверху. Если этот ублюдок вообще существует. И мальчика не уберегли. Смотрев на все эти убийства, он вскоре сам начал убивать. Самым жестоким образом перерезал горло подонкам, без колебаний стрелял в лоб и сворачивал шеи за секунды, прекрасно засыпая ночью. Будущая машина для убийств. Полезная вещь в мафиозных кругах, согласитесь. Вы и сами это знаете, сеньор Ди’Анджело? Джонхан молчал. Он давно уже не выглядел как невинное и чистое существо на планете; сейчас его лицо, нарисованное природой, было мрачнее тучи на сером небе. Губы поджаты, а одна рука почему-то за спиной, в одном положении. Сынчоль прекрасно знал, зачем она там, поэтому его взгляд скользил от руки на бедре обратно к глазам. Он был полон неистового желания продолжить рассказ. Ядовитая усмешка. Напряжённое дыхание с перерывами. — У мальчика был один только минус — его вторичный пол. Он был омегой. Скажете, а что такого? Какая, к чёрту, разница, что у тебя в крови и между ног, когда ты блестяще справляешься с работой? — Сынчоль нервно засмеялся, поражая умиротворение, взмахивая рукой, с безумством в глазах, не знавшим свободы. — А я вам скажу, сеньор Ди’Анджело. Я всё-всё вам скажу и расскажу, — шаг Сынчоля вперёд — шаг Джонхана назад. Происходящее подогревало интерес, но Сынчоль всего лишь играл выдуманную роль, которой вряд ли добьётся истинной правды. Той, которую он на самом деле хотел услышать. — Дело в том, что не все мыслили так рационально и логично, как мы с вами сейчас. Первое время чумазый омега приносил пользу, не создавая проблем, превосходно выполняя свою работу. Но никто не учёл, что люди из пубертата вырастают, и омега не был исключением. Далеко не был, — последнюю фразу Сынчоль прошептал, заставляя Джонхана тяжело сглотнуть жуткой улыбкой. Джонхану эта легенда совсем не по душе, о чём Сынчоль прекрасно знал. — Он цвёл на глазах, как тот самый прекрасный лепесточек, на который без любви никогда не взглянешь. Вам нужно было видеть его, сеньор, нужно было! Таких людей не существует и не существовало никогда; он был особенным. С чарующей и убийственной красотой. И, как это часто бывает, его красота его и погубила. Он осознал её силу, захотел применить её, получить власть, ложась под влиятельных людей. Никто о такой власти и не мечтает. Но у всего есть цена. И цена этого милого омеги была любовь, которую он благополучно оставил гнить в этой проклятой стране, проклятом городе. Печально, не так ли? Молчание — вновь шум ветра. Лёгкого, нежного, однако печального, неприятно врезающегося в еле бьющееся сердце, пробирающегося сквозь трещины. До одури неприятно. Глупый ветер и глупый закат позади. Глупый Сынчоль со своей глупой историей. Руки молодого Дона во всех смыслах опустились, слабо ударяясь о морально безжизненное тело. Тот, кого он посмертно любил, закапывал его насильно в дряхлую могилу. Fourth of July ( Slowed ) — krush. Юн Джонхан родился в начале дождливого октября, в год, когда Сеул утопал в грязи. Его детство сложно представить в ярких красках, о которых так активно рассказывали сверстники: он из-за угла наблюдал за обычными детьми, смотрел, как божья коровка перелетает с места на место, радовался редко появляющемуся солнцу и помнил все детали смерти родной матери. Пугающие и громкие люди заставляли маму кричать, пока Джонхан закрывал уши в шкафу. И стоило услышать выстрел — он в своём раннем возрасте прекрасно обо всём знал и вылетел из шкафа с визгами, упав разодранными коленками в родную когда-то кровь. С ребёнком поступить так же рука не поднялась. Сквозь слёзы и безумные крики его утащили с собой и бросили куда-то, где приходилось обнимать себя, чтобы не превратиться в ледышку. Только потом появился он. Мальчик с приятным запахом, стоящий в дверях, который часто блуждал по старому бункеру, хозяйничая и наблюдая за всем. Мальчик, который зачем-то начал заботиться о Джонхане, защищал его, обучал всему и получал вместо него жестокие наказания. Мальчик по имени Чхве Сынчоль — младший сын заместителя устрашающего всех сеульского наркобарона со связями во властях. Чхве Сынчоль — защита маленького Юн Джонхана, чьё сердце в тот миг испытало первый влюблённый удар. Отец никогда не думал о нём, не воспринимал как личность и обращался с ним, словно перед ним стоял не живой человек, а машина мгновенного убийства. — Это идиотская легенда, лишённая смысла, — сквозь боль насильно прошипел Джонхан. Сынчоль горько усмехнулся, не веря своим ушам и этой всей абсурдности. — Прекрати ломать комедию, Юн Джонхан. Я своими глазами видел, как ты сворачивал людям шеи. Он вздохнул. Часы показывали ровно восемь сорок два вечера. Сынчоль поднял взгляд на того, кому готов был упасть в ноги. — Я знаю, кто на самом деле убил Витторио Ди’Анджело.