Другой язык

В первый раз прозвучало как шутка, ведь было вскользь произнесено нежным голосом и сопровождалось лёгким смешком и улыбкой. Улыбкой, более тёплой, чем ослабшее по зиме солнце. Оно путалось лучами в клубах выдыхаемого на холоде пара, вплеталось золотыми нитями в наэлектризованные волосы и дразнилось бликами из глубин смешливо сощуренных на свету глаз. Но, в отличие от лёгкого изгиба губ, солнце не согревало. Вокруг — морозный полдень в пастельных тонах бледной лазури неба, жемчуга облаков и слепящей белизны снежного покрова. Внутри — смятение, горячее и щекотное. Он взмахнул на прощание оголённой ладонью, и очень скоро в моих близоруких глазах слился с пейзажем. Похожий на призрак, так некстати решивший прогуляться до наступления темноты, но мою взволнованность своей внезапностью всё же заслуживший. Во второй раз это звучало серьёзнее и словно с предостережением. Стоило насторожиться, но его глаза, напоминающие ягоды чёрной смородины в скорлупе из карамели, не сулили и толики опасности. Впорхнув в личное пространство, поймав взгляд, захватив внимание, он мирно говорил свои слова. Всё тем же голосом, что накануне, но уже в иной обстановке: среди перегруженных книжных стеллажей и рядов парт в залитой светом, пустующей поутру библиотеке. Частички книжной пыли мерцали, неохотно скользя в загустевшем от длительной тишины воздухе, теперь тронутом чьей-то речью. Он молвил неторопливо, смакуя каждое слово, недолго удерживая во рту, дабы распробовать, чтобы со вкусом поделиться со мной, единственным слушателем, что внемлил ему почти без дыхания. Даже так его слова казались шуткой. Шуткой, повторённой дважды. И были за неё приняты, и считались ею, пока не были повторены ещё несколько раз. В гомонящем классе на перемене, когда он легонько склонялся ближе, опёршись ладонями о парту, чтобы у самого уха прошептать. В коридоре, до или после уроков, когда вокруг ни души, а он оказывался в одном шаге от цели и с улыбкой наготове, чтобы произнести негромко, но отчётливо. И несколько раз в других ситуациях, застигая меня в одиночестве за учёбой, на тренировке с мячом в спортзале или за листанием ленты возле не открытого ещё кабинета. Порой без оглядки на место и время, но, незыблемо, только для одного человека. Стоит признать, что это было глупостью, из категории «сперва сделал, а подумал потом». Стоит так же признать, что глупости порой делать приятно. Тогда он застиг всех врасплох, поднявшись с места и предложив кому-нибудь из парней поговорить с ним на «другом языке». Девчонки тут же затараторили, возмущаясь, отчего это их минула такая возможность, и он перевёл взгляд на самую громкую, только успев открыть рот для пояснений. Но вместе с тем краем глаза заприметил движение. Поднять руку на такое предложение — решение крайне опрометчивое. Но совершённое. Оно определённо привело бы к уроку на всю жизнь — изучению языка насилия, знакомству с кулаками и исследованию пола посредством лица. В любой подобной ситуации, где подростки решили бы подловить и проучить и так слишком выделяющегося мальчишку, это и случилось бы. С любым другим, но не с ним, как оказалось. Потому что он предпочёл «другой язык», изо дня в день повторяя свои слова ещё множество раз. Неизвестные, незнакомые. Уже без малейшего намёка на шутку, но звуча каждый раз неуловимо иначе. Неизменно мягко и изящно. Восхитительно, хоть и не понятно совершенно. Делился ли он в такие моменты своими воспоминаниями или грёзами — неведомо. Быть может, он рассказывал о том, что это друзья подначили его озвучить своё предложение в классе. Может, делился забавной историей из жизни. Или же выдумывал на ходу, вплетая в строки прекрасных принцесс, отважных рыцарей и драконов, беспощадно тех сжигающих. Он говорил плавно, неторопливо, порой застывая на полуслове и задерживая взгляд на одной из точек пространства, концентрировался, крепко задумываясь и беззвучно шевеля губами. Возможно, его речь была лишь импровизацией или нагромождением слогов, вроде кирпичного языка из детства. Трудно различать слова, когда придаёшь значение лишь шёлком стелящемуся голосу. Его хотелось слышать, держаться вблизи и ожидать новой встречи. И каждое ожидание оправдывало себя теплом очередной улыбки и отзвуком новой интонации. Он следовал рядом, согревая студёную зиму своим дыханием и мой слух — бархатным произношением. Покрасневшие на холоде руки то и дело выныривали из карманов, чтобы смахнуть лезущие в глаза прядки или коснуться носа, пока он говорил размеренно и проникновенно, словно голосом играл по нотам реющих вокруг снежинок, что он ловил кончиками пальцев. А растапливал не только их. Быть может, лишь мерещилось, желаемое принималось за действительное, но в звучании слышалась необъятная нежность. Мираж, столь явственный, что немудрено поверить. Доселе неизвестный чужой язык в его устах звучал по-родному приветливо, ласково и трогательно. Словно был знаком и близок когда-то давно, но утерян случайно и возвращён лишь сейчас. С таким не разлучаются спешно после долгого расставания. Это чем-то напоминало общение с кошкой. От неё можно ждать ласковое мурлыкание или требовательное мяуканье. Можно лишь догадаться по манере и тону, делится ли она своей любовью или сетует на дурной вкус хозяина в выборе корма. Может, просто подражает человеческой речи, не вкладывая никакого смысла. Он был моей кошкой, звучащей нежнее мурчания. И мне было странно хоть что-то отвечать ему, но, когда казалось, будто он ждёт согласия или одобрения — возможно, невпопад, ориентируясь лишь на звучание и взгляды — я откликался кивками. Быть может, он зачитывал соглашение на продажу одной социально неловкой души? Тогда она была подкуплена с самого начала. На самом деле, мне порой хотелось высказать весь восторг по поводу плавного, но вместе с тем дразнящего слух произношения. Не было никаких значимых причин умалчивать свои эмоции, буквально давясь ими, распирающими изнутри и едва-едва смиряемыми. Наверняка, он был бы рад отклику. Но больше имеющегося не требовал. Мы никогда не общались прежде, не пересекались орбитами интересов и в целом жили в разных мирах, будто бы отталкиваясь всеми существующими полюсами. Но, по стечению обстоятельств соприкоснувшись своими параллельными прямыми, неожиданно нашли умиротворение в компании друг друга. Ведь оказалось, что одному достаточно говорить, покуда его слушают, а другому достаточно слушать, пока говорят. Сомнительный уют — в глазах чужих. Отречение от одиночества — для нас обоих. Звонок с последнего урока уже прозвенел, когда спустя ещё пару недель мы столкнулись в бывшем помещении книжного клуба. Впервые — не по его инициативе. Он дремал, подперев щёку кулаком, и не слышал, как напротив скрипнул стул и зашуршала одежда. Мне выпала возможность беспрепятственно побыть рядом, выполняя домашнее задание, или задержаться взглядом и свободно рассмотреть его, отвлёкшись на сонный вздох от нагоняющих тоску косинусов. От него же веяло умиротворением. Словно я не просто подсел к другому человеку, а вернулся домой. От свитера, горловиной натянутого на подбородок и топящего ладони в широких рукавах, тянуло уютом. От волос, пушистых и всклокоченных на виске, пахло корицей и орехами. Так могло бы длиться маленькую вечность, но между его лицом и столом оказалось мгновение. Мгновение и пара ладоней, втиснутых между. Это случилось неожиданней грозы в жару, но холодной испариной освежило меня не меньше. И обожгло поболее. От его лица исходило мягкое равномерное тепло, но места, куда ткнулся нос и где коснулись губы, пылали. Он вздохнул, поворачивая голову, словно вот-вот стряхнёт с ресниц навалившуюся вдруг негу сна. Словно он заговорит, и его голос немного скрипнет на первом втиснутом в тишину слове, так что придётся прочистить горло. Словно пробормочет какие-то извинения на другом языке, улыбнётся… Но вместо того он лишь удобно уместился щекой в ложбинке моей ладони, причмокнул губами и замер вновь. Очередная моя глупость, обернувшаяся спорной приятностью и очевидной взволнованностью, трепещущей в груди. Вечернее солнце раскалялось киноварью, задерживаясь над горизонтом, цеплялось за фасады зданий, поджигая стёкла, обращало огнём снег. Янтарём плавилось в костре его волос, капало пламенными лучами на расслабленное лицо, растекалось по плечам, укрывало теплом спину. Другая моя ладонь, отторгнутая от тепла, неминуемо стыла. И словно сама льнула ближе вновь, не страшась обжечься; невесомо огладить абрис уха и ловко заправить пару медных прядей; очертить, не задевая, линию челюсти, губы, нос; замереть в нерешительности у обожжённых добела пиков ресниц, терзаясь мыслью, деяние это пробудит его или одарит забвеньем меня, того, кто притронулся к запретному. Имея возможность и желание, не прикоснуться — очередная глупость. Он встрепенулся до того, как сумрак вечера захватил кабинет полностью. За окном догорали нити облаков, тлели угольные силуэты деревьев. Он спросонок выглядел растерянно, пока не подхватил взглядом обронённый мной вздох. И, встретившись глазами, мы молчали. Впервые. Спохватившись, он ринулся прочь из кабинета, оставляя меня на несколько минут в неясном одиночестве, чтобы вернуться с двумя стаканчиками кофе, за которыми попеременно следил напряжённым взглядом, покуда не донёс до стола, и пакетиками сахара, зажатыми за корешки в губах, вынув которые, он облегчённо вздохнул. Он потирал сонно прикрытый глаз, до лёгкой красноты и припухлости, морщил лоб в попытках взбодриться и наверняка мечтал об одеяле. Но в его распоряжении был лишь не самый паршивый кофе в бумажном стаканчике и всё так же молчаливый слушатель. Горели ли его щёки только лишь оттого, что он их намял во сне? Когда из коридора донеслась трель последнего звонка, он не шелохнулся. Внимательно пронаблюдал, как мои руки собирают со стола пособия и тетради, как прячут по кармашкам рюкзака карандаши и ручки, как замирают в нерешительности на долю секунды, прежде чем застегнуть молнию. Только тогда он захлопнул свою книгу и потянулся за сумкой. Словно давая фору и дразня взгляд, усердно составляющий из перевёрнутых букв «грамматика французского»… Две следующие недели он появлялся в сплетнях чаще, чем на уроках, а на пятнадцатый день вновь настиг меня, своего вольного слушателя в свете занимающегося вдали рассвета. Солнце красило стены латунью, мягкими тенями очерчивало силуэты, таяло на коже, обжигая. Мы вновь молчали. В создавшейся тишине отчётливо был слышен ход настенных часов, но казалось, будто с этим звуком скрещивали шпаги смятение и безмятежность, сражаясь за первенство, чтобы безраздельно властвовать над этим моментом. Он безмолвно ловил каждый мой взгляд, брошенный поверх книги, поднесённой едва ли не вплотную к лицу. Но даже так в запах старой бумаги вплетался отголосок сладкого миндаля, а прочитанные строки озвучивались в мыслях его голосом. Мы оба были там, чтобы читать, но ему не нужна была книга. Его не прельщал выдуманный сюжет или историческая достоверность, когда перед глазами было вживую немое кино. Возможно, дело было в той щемящей недосказанности, что неизменно бытовала меж нами во время каждой односторонней беседы. Невозможность доподлинно понять другого, обоюдная недостаточность знаний и обильное соприкосновение взглядов, впрочем, ни к чему пока не ведущих. Нам было что сказать друг другу, но бал правила тишина. Она сгущала блёклые краски, направляла рассеянное внимание, делала акцент на звуках, провоцировала повышенную чуткость. Должно быть, ему не составило труда разглядеть неравнодушие в пристрастившемся к нему пытливом взгляде. Быть может, меня выдал отразившийся в его глазах блеск собственных, или же куда более очевидное, зреющее на щеках смущение, какое ни за одной обложкой не утаишь. Оставалось лишь удостовериться. Он потянулся вперёд, к разделившей нас полосе света, утончённым соцветием запястья, что распустилось раскрытой ладонью в приглашающем жесте. Отказать ему, преминув возможностью коснуться нежной серединки, лепестков пальцев и тонкого стебелька голубоватой вены, казалось невозможным. Мгновение потерялось в шёпоте ткани, скользящей по столу навстречу. Его пальцы вздрогнули при соприкосновении с моими и едва сжались, словно бы желая удержать, при этом не отпугнув. Застыли в ожидании, позволяя мне мягко ощупать ладонь и прижаться теснее. Сквозь лёгкую дрожь и зудящую на кончиках пальцев необходимость, мы медлили, позволяя короткому мгновению обрести больше значения. Он двинул пальцы дальше, в мгновениях тягучих, неторопливо. Но не страхом иль смущением сдерживаемый, а волнительной осторожностью, что делала касания нежнее и трепетнее, а взгляды красноречивее слов; захватывая в кольцо моё запястье, скользнул по выступающим косточкам большим пальцем и сжал, улавливая сердцебиение. Тогда он впервые услышал ответ на читающийся в его глазах вопрос. Молчание — тоже форма близости. В нём можно различить истину, если не пренебрегать мелочами. Теперь меж нами оставалась только тишь. Казалось, она была подвешена на тонкой паутинке света, протиснувшегося сквозь завешенные шторы, и другим концом закушена им вместе с губой. Стоило лишь разомкнуть их, и она бы вместе со словами обрушилась, придавив оглушением. Но, кротко проскользнув в безмолвии, это звучало тихо и чувственно. Имя. Оно, произнесенное с ударением на последний слог, зародилось во вдохе, вспорхнуло по гортани и загорелось на языке, прежде чем обжечь слух и безвозмездно одарить теплом, опалив при том, несомненно. Как и всё, что прежде он произносил на «языке любви». Тем же вечером он, разморенный теплом, охрой вечерних лучей, рассыпавшихся по прикрытым векам, и приглушив голос, подпирал голову, ладонь уложив на шею. В улыбке сиял счастьем и ощущался расслабленным, когда неторопливо говорил и ласкал пальцами моё запястье, выводя на коже бесконечные восьмёрки. Символ нашей первой вечности вместе.