.
7 января 2022 г., 05:12
Мир тогда едва-едва отошел от болезненного оцепенения, охватившего магическую общественность после Победы. Каюсь, меня мало интересовала новая политика Министерства, впрочем, как и многие другие важные вещи. В груди полыхало лишь жгучее желание скрыться от назойливого внимания, сбежать от неизвестности будущего и неотвратимо надвигающихся перемен. Оно гнало меня прочь, веля не оглядываться.
В поисках островка спокойствия я отправился путешествовать по Англии, оборвав все связи. Мчался вперед, нигде подолгу не задерживаясь, пока не оказался в Бритфорде, деревушке к юго-востоку от Солсбери. На берегу Эйвон, откуда хорошо видно церковь Святого Петра, среди фермерских хозяйств я впервые замер. И осознание ударило мне в голову: мы выжили, жизнь продолжается — так все и должно быть. Именно там, скрывшись в тени растений у кромки воды, я впервые за долгое время захотел оглянуться назад.
Муки совести не позволили сразу же отправить подруге короткое письмо. «Я скучаю, Гермиона. Бритфорд. Г.». Я сжег его, со стыдом глядя, как догорает бумага. Переписал в порыве воодушевления. Отпустил корабликом плыть по реке. Написал снова, пытался все объяснить. Днями носил конверт в кармане, оправдываясь тем, что вряд ли послание дойдет маггловской почтой, а ближайшее магическое поселение с совятней слишком далеко. Но однажды во мне проснулась решимость, готовность к любому исходу. И я просто послал подруге Патронуса. Без слов.
Всегда зная все лучше других, Гермиона и здесь усмотрела больше, чем мне удалось бы объяснить и за год. А потом облекла в слова все мои метания: мы, желающие мира не меньше других, не можем так легко откреститься от войны. Не знавшие мирного времени, мы породнились с происходящим настолько, что теперь это стало неотъемлемой частью каждого из нас. Нам не с чем сравнить, поэтому мы ищем неизвестное, вопреки.
Подруга прибыла сразу, как я изъявил желание встретиться: бросила все дела, чтобы оказаться рядом. Я дышал полной грудью, с восторгом и ликованием принимая все, что мог дать окружающий мир, пылающий красками. И был счастлив, что могу поделиться этим. Что эта девушка осталась близким мне человеком, несмотря ни на что.
— Если не сбежишь отсюда через неделю-другую, то на всю жизнь пропитаешься запахом рыбы, скота и сточных вод! — сказала она, посмеиваясь. — Попомни мои слова.
Но здесь мне нравилось куда больше, чем в пасмурном сером Лондоне. Чем вблизи Хогвартса, где земля до сих пор отдает металлом и гнилью, а воздух искрит, я уверен. Самое главное… В Бритфорде тихо. И никаких знакомых лиц. Здесь вообще сложно встретить человека, если избегаешь чужого общества.
Может быть, Гермиона поняла. Или же просто приняла, что это место дарит мне умиротворение. Потому что позже согласилась помочь с приобретением дома, переездом и настройкой камина. А еще настояла на возведении охранного купола вокруг моей новой обители. Просто на всякий случай.
Каждое утро я выходил на пробежку или просто на прогулку. Все время о чем-то размышлял. Тот день мало чем отличался от предыдущих: чистое безоблачное небо, свежий ветер, маленькие улочки и цветущие поля… Остановившись на берегу Эйвон, я скинул обувь и опустился на чуть влажную от утренней росы траву. Пальцы ног зарылись в еще не успевшую прогреться под солнцем почву. Положив руки на колени, я несколько минут щурясь смотрел вдаль. Пока не почувствовал нечто странное.
Что-то было не так.
Ощущение этого неосязаемого «нечто» настигло меня за долю секунды до того, как все тело неожиданно прошибла дрожь. Конечности словно одеревенели, отказываясь подчиняться. Чувство, охватившее меня, оказалось слишком сложным, чтобы его проанализировать или описать. Но оно очень напоминало то, с чем мне предстояло постоянно сталкиваться впоследствии. Северус Снейп назовет это «иррациональностью», когда впервые будет копаться в моей голове.
Не узнавая ни реки перед собой, ни линии домов на горизонте, ни церкви, ни даже собственных рук, я смотрел широко распахнутыми пустыми глазами. И видел другой, незнакомый мир: пространство расширялось, вмещая в себя все больше объектов, поглощая их, делая искусственными, ненастоящими, до одури невозможными. Ранее теплое и ласковое солнце теперь походило на ослепительно яркий, безликий холодный диск. Плоскую тарелку с отколотыми краями. Водная гладь стала тусклой и матовой, как будто за доли секунды ее сковало льдом. И время. Время замерло. Лишь стрекот насекомых, на который ранее я не обращал внимания, звучал оглушительно, все нарастая и нарастая. А я даже не мог заткнуть уши — руки не слушались.
Мой разум, мое тело, враз ставшие такими малыми и незначительными в сравнении с этим грохотом, этим холодом, будто отделились друг от друга. Чистый свод, как мозаика из осколков, отбрасывал блики, играл гранями, пугающими и враждебными. Я впервые увидел это, и образы прочно поселились в сознании: агрессивный искусственный мир; поглощающий пространство ослепительно белый свет; плоскости, состоящие из бесчисленного количества лезвий… Я сидел, не чувствуя, как катятся по щекам слезы, пока все вокруг взрывалось и рушилось.
В должной мере признавая нереальность происходящего, я не мог активно сопротивляться охватившим меня страху и смятению. Как только удалось совладать с телом, неповоротливым и чужим, со всем отчаянием я бросился бежать: в висках стучало, стрекот сменялся то монотонным гулом, то неясным свистом. Возможно, эти звуки вырывались из моего горла, а может, звучали сами по себе.
Но и дома, с жадностью наглотавшись холодной воды из-под крана, я не почувствовал себя в безопасности. Кутаясь в одеяло, чтобы спастись от озноба, я забился в угол около кровати и внимательно всматривался в предметы обстановки, явно предчувствуя опасность, таившуюся всюду. Нечто двигалось по стенам, шевелилось под половицами. Мимо бродили незнакомые мне тени и что-то говорили, но я не мог разобрать ни слова, будто позабыл родной язык.
Вряд ли мой разум мог осознать, насколько ненормально происходящее и дальнейшие действия, последующая реакция. Поразительно, но несмотря на то что подобные приступы повторялись регулярно — со временем все чаще, — мне не приходило в голову описать их, решать проблему или искать помощи.
Как только реальность «возвращалась», я тут же переставал придавать значение произошедшему. Нет, не забывал. Просто не мог удержать в мыслях ни образы, ни чувства. Все они теряли свою значимость, становились неважными, блеклыми. Сбросив оцепенение, я принимался за те дела, которые значились в моем привычном распорядке дня. Как будто бы ничего не изменилось.
Единственным, что мне удавалось запомнить, оставались сны. Темные, сумбурные, полные громких звуков и чужих голосов. Самым страшным кошмаром была сцена, преследовавшая меня перед каждым пробуждением: Волдеморт, еще молодой, в своем человеческом обличии неожиданно появлялся за моим плечом в любом зеркале, в любой отражающей поверхности. Его пальцы, бледные и холодные, почти осторожно касались моей шеи, там, где сильнее всего ощущается пульс. Губы складывались с легкую полуулыбку. Открывая глаза, я еще чувствовал фантомное прикосновение, осторожное, будто бы даже деликатное. Но от того лишь более пугающее и омерзительное.
Это не библиотечная картотека, глупая девчонка! Процесс запоминания и хранения информации слишком сложен, порой даже хаотичен. Наивно полагать, что легиллименция позволит вначале обнаружить болевую точку, а потом вырезать, как опухоль. Слишком сложно и затратно, даже если бы речь шла не о Гарри Поттере.
Легилименция представляет собой агрессивный запрос, рассчитанный не на предоставление конкретных воспоминаний, ведь, накладывая заклинание, не перебираешь ворох бумаг и разрозненных диапозитивов, а на побуждение к определенной мозговой активности. Как можно воскресить в чужом сознании какие-то кадры, когда даже не предполагаешь, что искать?
Его мозг не поддается манипуляциям в 9 из 10 случаев. Апеллируя к наиболее сильным эмоциям (вине, страху, стыду, гордости, жалости, любви), я натыкаюсь лишь на белый свет, на пустые образы, предоставленные воспаленным сознанием. Все его существо иррационально и сломано. Лишь один из десяти случаев — это напуганный мальчишка, не понимающий, что происходит.
Его память угасает. Хотя угасание и не способно заставить человека полностью забыть полученную информацию, оно затирает воспоминание, избавляя от мелких деталей. То, чего он не помнит, не пропадает бесследно. Словно что-то поглощает… Мне бы хотелось сказать «У Поттеров мозг с рождения поврежден», но физически Гарри здоров. Сформированные связи остались, но все они ведут в пустоту. Воспоминания — лишь картинки, которые не дают ему ни эмоций, ни опыта. Когда я заставляю его ассоциативно вернуться назад, он словно просыпается на несколько минут, но имеет только представление, в общих чертах, о том, чего лишился.
Вытеснение также не дает необходимого результата. Это словно попытки писать палимпсест по воде. Данные не фиксируются, так как он не считывает их фактически актуальными. Как будто речь идет о механизме психологической защиты, об избавлении от травмирующих воспоминаниях. Я бы даже предположил, что речь может идти о подмене сторонним магом, очень сильным магом. Я не хочу об этом думать. Но, во-первых, я не вижу «шва». Во-вторых… Среди способных сотворить нечто подобное в живых остался только один.
Он не проклят. Не умирает. Но его разум только и делает, что тысячекратно отражает полученные сведения, искажает, уничтожает. У меня опускаются руки. Сложно сказать, безопасен ли Поттер в принципе. Даже для меня.
***
Нетрудно догадаться, что первой обратила внимание на то, что со мной происходит нечто неправильное, именно Гермиона. В принципе, это очевидно, так как я предпочитал не общаться с кем-либо, кроме нее. Меня по какой-то причине раздражали другие люди. Даже злили. Безмерно далекая от понимания, она все же слишком умна, чтобы не придать значения тому, что я по какой-то неведомой причине предпочел игнорировать. Вечером пятницы подруга, как и всегда, навестила меня, прихватив с собой на сей раз несколько кусков пирога миссис Уизли. Предстоял серьезный разговор, не менее важный, чем предыдущие, но особенный: Гермиона больше не могла скрывать от обретенной семьи свое знание — ей всегда было трудно удержаться. И только привязанность заставляла ее хранить в секрете местонахождение национального героя. Был ли я готов открыться, пригласить Рона, снова увидеть Джинни? Раздумывая над ответом, я молчал. Что-то привлекло мое внимание. То ли тень мелькнула в окне, то ли скрипнула створка рамы. Я задержал дыхание, пытаясь спастись от привычного ощущения горячих накатывающих волн безумия. Шевеление под кожей заставило выпустить когти и вцепиться ими во что-нибудь. Необходимо было унять неприятный зуд. Гермиона протянула руку, хотела коснуться моего лица. Я поднял голову, чтобы наши взгляды могли встретиться. Участливая, обеспокоенная. Ее лицо, собранное из осколков, с огромными, невероятно огромными и такими острыми зубами заставило меня вновь отвести глаза. Ибо лучше быть ослепленным белизной пылающего вокруг мира, чем бликами на лезвиях-гранях ее беззвучно шевелящегося рта. Её образ раздражал меня, пожалуй, даже сильнее, чем безликие соседи-магглы. Хотелось стереть это лицо, закрасить его темными красками, чтобы… — Что ты делаешь, Гарри? Ты в порядке? Пожалуйста, перестань! Мне больно, Гарри! Обрывки речи пробивались сквозь возникший из ниоткуда шум, но интерпретировать их я не мог. Мы смотрели друг на друга. Ужас, зародившийся во мне, отражался в ее глазах и бил обратно со страшной силой. В мыслях крутилось «Бежать! Защищаться! Уничтожить!» на разные голоса, но тело, как и всегда, не слушалось. Не помню, что вывело меня из этого состояния в тот раз. Но я оказался слишком податлив и слаб, только поэтому согласился, что должен обратиться за помощью. Но как можно просить о помощи, если не способен сформулировать проблему? Кратковременное недомогание, пустяковое неудобство, незначительный дефект психики. Происходящее оказалось очень легко списать на посттравматический синдром и махнуть рукой. Пережитый стресс может по-разному влиять на людей. Разве же мы не прошли через ад? Со временем привычные вещи становились все сложнее, а Гермиона приходила все реже. Жизнь продолжалась, даже если я не испытывал ни малейшего желания за ней следить. Тонкую девичью руку теперь украшало свадебное кольцо. Упустив момент, имел ли я право продолжать считаться ее другом? Наши диалоги все чаще разбивались звоном следящего заклинания — работа не могла ждать. Отменялись встречи. Срывались планы. Потому что официально меня в ее списке важных дел не могло быть. С одной стороны, меня рвало на части желание доказать собственную важность, занять свое заслуженное место. С другой… Я все равно частенько терял дни, словно кто-то воровал их из календаря за ненадобностью. Метла больше мне не подчинялась. Чары, скрывающие меня от магглов, работали прекрасно, но отдаляющаяся земля под ногами сводила с ума, шла волнами и покрывалась геометрическими фигурами. Однажды это произошло, когда я только задумался о полетах — мир поплыл, и мне пришлось падать, цепляясь руками за стены. Каминную сеть также пришлось исключить: вернувшись после вылазки в банк Гринготтс, я упал на колени и почти рыдал от тошноты и невыразимого ужаса, скручивающего внутренности. В какой-то момент виды, пейзажи, ранее дарившие умиротворение, тоже стали враждебны, но я не видел этой опасности. Только чувствовал. И это неимоверно злило. До дрожи. Я смотрел на Них, на Других, и не мог понять: неужели они безумны в такой степени, что не осознают скрытого в привычных, бытовых вещах? Ужасная явь, состоявшая сплошь из деформированных предметов, уродливых теней, противостояния тьмы и сияния, безмолвия и крика… Однажды я настолько ушел с головой в эти мысли, что запаниковал и, забыв обо всем, аппарировал в Нору. Под ноги Гермионе упал не я, а нечто похожее на меня. Ну, вы понимаете, что такое «расщепление» при трансгрессии. Какая была бы нелепая смерть. Ужасно смешно. И я смеялся, будьте уверены, очень громко.***
Возвращение в «мир Других» должно было окончательно прикончить мой разум, лишить способности здраво мыслить. С тревогой я ожидал признаков помешательства, способного овладеть мной в любой момент. И все уничтожить. Но сменялись люди, декорации, дни. Волнение изводило меня в той же степени, что и чужая забота. И ничего кроме. Больница, Министерство, Нора, все шло мимо, не трогало душу. Даже крепкие судорожные объятия Джинни, даже окружившее меня облако цветочных духов. Все казалось ненастоящим, как нелепый сон, поэтому не запоминалось. Я позволил жизни идти своим чередом, но ни на минуту не забывал, что в любой момент могу очнуться. И вокруг окажется темница: лезвия, пронзающий белый свет, пустота. Распахнется окровавленная пасть зверя, и безумие вновь поглотит все вокруг. Обеспокоенные, навязчивые, раздражающие, Уизли отпустили меня на Гриммо лишь спустя неделю. Я не был в порядке, но проще солгать, чем объяснять. Меня не беспокоил дом, не будоражили воспоминания, потому что все это лишь дурацкое сновидение. Страх отступил, осталось только безразличное ожидание, серая апатия. Даже комната Сириуса или моя старая спальня не пробудили никаких чувств. Зато книги и предметы, принадлежащие Регулусу, таили в себе что-то неясное, но влекущее. Так что я нередко спал в их окружении больше суток. И тогда Гермиона привела его. При встрече я сразу понял одно — Снейп является константой на пересечении этих диких миров, единственным настоящим и постоянным. Никакого объяснения этому заключению не было. Только ясное знание: Северус Снейп, живой, та точка, в которой все сходится. Пусть он сам об этом и не догадывается. Это одновременно и напугало, и вызвало ликование. Профессор оказался еще умнее и прозорливее, чем Гермиона, почти сразу придя к выводу, что «Гарри Поттера нужно спасать, снова». Мне не нравились его предположения, злило, что они отказываются понять… Но если «не сопротивляться», значило «не позволять миру разрушиться снова»… У меня не было другого выхода. Когда он использовал легиллименцию, мое сознание будто разделялось на несколько частей. Опытный исследователь, он препарировал его, как лягушачью тушку, толок в порошок. Со стороны я наблюдал за тем, что происходило за последние месяцы. Тухлый привкус чувства вины становился сильнее всего на свете: меня выплевывало в очередную реальность, опустошенного и обессиленного, способного оглянуться и осознать, насколько все плохо. Помыслы, ранее казавшиеся мне должными, оказывались преступными, нездоровыми и абсурдными. Иррациональность отступала, но ее место занимали только стыд и отчаяние. Иногда — страх. Порой все шло «хорошо». Под внимательным взглядом антрацитовых глаз я отступал к стене и, обхватив голову руками, рыдал. Слезно молил этого ужасного человека о помощи, вновь и вновь. Я безумец. Я не хочу умирать. В такие моменты он поил меня успокоительным и долго о чем-то говорил. К сожалению, я не в силах вспомнить, о чем именно. Иногда было «хуже». Упав на колени, я молился. Кричал. Ругался. Молил Его, как единственное живое и настоящее существо среди всего этого абсурда, о прощении, о милости. И чем неистовее я умолял, тем холоднее он себя вел. Чувство вины требовало выхода, и, возможно, искупление бы освободило меня от этого груза. Но изощренность этого иррационального пересечения реальностей состояла именно в том, что давление вины — единственная экзекуция, на которую я мог претендовать. Даже наказание было искусственным в этом стеклянном мире. Тогда я понял, что должен найти виновного и избавиться от него, чтобы это прекратилось. Мне стоило направить всю потенциальную энергию, всю злобу и ярость в нужное русло, обрушить на головы врагов. Но я никак не мог нащупать, с чего же начать. Изредка было «очень плохо», но это я помню скорее по взглядам и виду Снейпа, чем сам. Может, я сопротивлялся вмешательству и мы дрались. Может, он сам провоцировал меня на агрессию. Или же мне просто снилось, что я лежу на диванных подушках, обвязанный заклинаниями с макушки до пят, пока профессор, глотая кровь, вправляет себе нос, бессильно ругаясь. Приятный сон. Во время очередной встречи — Снейп называет их «сеансами», только так — я вдруг понял, что несмотря на сталь в голосе, холод, направленный на меня, вопреки прошлому, связывающему наши судьбы, рядом с ним… Я чувствовал себя по-другому. Оказывался в полупрозрачном коконе, поглощающем яркое и острое, в другой, пустой реальности, вне времени. Мне удавалось нащупать контакт, незримую нить, связывающую нас. В складках его темной зимней мантии не было места углам и осколкам, а потому она казалась мне самой правильной и уютной вещью на свете. Разве что его нос. Его лицо. Оно то пугало, то злило меня. Поэтому мне нравилось представлять его маской. Это ужасно смешно. Искусственный белый свет не мог возникнуть в мрачных комнатах на Гриммо, обволакивающую тьму посмело бы разогнать разве что мягкое свечение тлеющих в камине дров. Профессор оставался все дольше, иногда и вовсе, кажется, не уходил. Я говорил с ним, без остановки, но монотонно, словно старая запись, робот. И звучание собственного голоса, и смысл произносимых слов — все казалось странным, ненатуральным, мертвым. Словно бы я сам уже давно умер. Но Снейп не останавливал меня, а значит, слушал. В такие моменты я испытывал триумф, ощущал себя важным. Понимал, что у меня еще многое впереди, нужно лишь набраться сил и восстановиться. Страх отступил окончательно, оставив после себя только атмосферу пустоты и искусственности. Между мной и другими мирами, между мной и иррациональностью, возникла непроницаемая стена, отделявшая от людей, предметов, чувств и даже лишних мыслей. Я не забыл, но перестал мучиться поисками виновного, поисками вообще. Спокойнее всего мне было или смотреть на мантию Снейпа, или сидеть в одиночестве в гостиной, неподвижно, подолгу глядя, как облизывают поленья языки пламени. Может, шли месяцы, может, годы. Я все чаще мельком смотрел на лицо профессора и отмечал, как он хмурится, кривит губы. — Ты разочарован, не так ли? — однажды спросил я, не знаю, зачем — вопрос вырвался сам собой, будто бы больше не мог удержаться внутри. Голос мой звучал так, как должен был звучать голос прежнего Гарри Поттера. Как голос человека, который знает, что происходит. Но я не знал. Может, я даже не был уверен, что я и есть тот Гарри Поттер, о котором говорят. — Я не вижу выхода, Поттер, — сказал он с такой горечью, что сделалось не по себе. — Никакого, признаться честно. — Всё ты видишь, — снова сказало что-то внутри меня. — Просто увиденное тебе не нравится. — Вылечить тебя... То же самое, что стереть твою личность. Это слишком глубоко. Он слишком глубоко. — «Мы породнились с происходящим», — вспомнил я слова Гермионы. Возможно, на долю секунды я даже осознал, что он имеет в виду. Что-то ужасное, неправильное и страшное. Но меня отвлек какой-то предмет, как будто вырезанный ножом, оторванный в пустоте, отделенный от всего остального. Он стал не менее живым, чем Снейп. И угрожающим. — Да он издевается надо мной… — прошипел я, бросив диванную подушку в сторону… — Я утоплю тебя, черт подери… И тогда профессор снова посмотрел на меня с болью и неприязнью. Стало совестно, как ребенку, которого ругают родители. Но я не понимал, что снова сделал не так. Поэтому просто предпочел отвернуться.***
Предлагает мне вламываться в его разум снова и снова, как будто количество может заменить качество. Как будто это легко. Она не понимает, что человеческая память совсем не похожа на базу данных со строгой классификацией, рубриками, шифром.
