Один

      Три голоса. Журчащий, звенящий, как капель, первый чем-то напоминал песню. Печально, что состояла та из жалоб вперемешку с шутками, от которых Севериан со стыда вжимал голову в плечи. Порыв морозного ветра – говорящий кутался в плащ, а пошлости вновь заглушало противное, подобно визгливой пиле, нытьё.       Выразительный голос второго охарактеризовать Зиме было сложнее: слишком часто тот менялся. От грубого окрика он переходил к тоскливому полушёпоту, от гомерического хохота к проникновенной серьёзности. Лишь одно общее – мощь, неважно, льющая через край или спящая до поры до времени, она чувствовалась в каждом слове. Внушала уважение.       Голос последнего чем-то напоминал шелест ветвей и шорох листьев. Спокойный, почти убаюкивающий. Но порой в интонациях третьего проскальзывало что-то зловещее, вкрадчивое, и Севериан подозрительно вглядывался в черноту леса: не затаился ли кто? Сидящие у костра же вздрагивали, когда из темноты раздавалось уханье совы или волчий вой. И потом на чём свет стоит ругали любителя страшных историй. Забавно.       Путников за стволами деревьев Севериан видел плохо, а потому описывал по голосу. Ближе, чем на десять шагов, он никогда к троице не подходил. Спокойней так. Не похож он на остальных – сторонились его люди. Поначалу, бывало, не трогали. Но однажды случался мор или голод, и уверовавшие в слухи гнали его вилами за ворота. А то и вовсе пытались схватить, сжечь на костре как колдуна. Глупые. Севериан чувствовал боль от ожогов и ран, но даже смертельные, они неизменно заживали. Затягивались так, будто и не было ничего. А душа вся в рубцах от пережитого гнева и страха. С людьми Зима больше не заговаривал.       Но не прекратил их слушать. Прятался за еловыми ветками, наблюдая за торговым караваном, или таился в проулках, краем глаза смотря выступление бродячих артистов. Способов остаться незамеченным – тысяча. Когда он погружался в гомон ярмарки или песню заезжего барда, щемящая тоска на время отпускала сердце. Легко представлялось, что можно выговориться тому пьянчуге или попросить совета у купца с окладистой бородой. Но хмельной менестрель засыпал, крестьяне уезжали, а наваждение рассеивалось. Он – воплощение Зимы, один-единственный. И всегда так будет.       Так он думал, пока однажды не набрёл на костёр трёх странных путников. Шимун, Дарий, Валессий – так их звали. Поначалу он их блаженными счёл: кто в здравом уме заговорит о сроках цветения или таяния снега? Только ему такое интересно. Но потом он увидел, как Шимун из-под снега ягодный куст вырастил. Помнится, когда воплощения ушли, он долго куст ощупывал: не чудится ли ему? Но ветки кололись, а на рукавицах остались красные пятна сока. Он не один.       Листья гнулись и скукоживались, облепленные снежными хлопьями, а губы Севериана непривычно изогнулись в улыбке. Внутри теплился огонёк надежды. Он погас бы от враждебного жеста или грубого окрика: кошмары освежали память, не давая забыть ни тяжесть от навалившихся скопом селян, ни руки, разрывающие одежду, дерущие волосы. Но Севериан позволил ему гореть: сознание того, что есть те, кто готов с ним заговорить или выслушать, освещало душу. Ему просто пока хорошо и без общения с ними – так он себе говорил. Но…       - Здравствуй, что ты здесь делаешь?       У основания шеи запульсировал сгусток паники, колющийся вопросами, жалящий искрами самообвинений. Дыхание перехватило, а всё тело превратилось в соляной столб. Какая-то часть Севериана вопила, что он в таком состоянии жалок, отвратительно беспомощен, и требовала немедленно отмереть, сжать незнакомца снежными лапами или хотя бы заслониться от света его факела. Сделать хоть что-то.       «Не бойся, я тебе зла не желаю, – говорящий поднял руки, показывая, что оружия у него с собой нет. – Просто хочу знать: кто ты и зачем за нами следишь?». Мерный, уверенный и до облегчения знакомый тон отрезвлял. Затопившая Севериана волна страха на время отступила, оставив тяжесть в груди и нервические мурашки по всему телу. В голову пробивались мысли, продиктованные уже не инстинктом «бей или беги», но рациональным избеганием проблем.       Валессий не врёт: захотел бы напасть – напал бы, а не ждал ответа, поёживаясь от холода. Севериан просто убедит его в своей неопасности, и они тихо-мирно разойдутся. Восстановится статус-кво. Вот только в горле по-прежнему стоял мешающий говорить ком, а во рту пересохло. Впрочем, на первый вопрос он сможет ответить и без слов, а дальше… Писать он не умел: видел, как торговцы или жрецы выводят на бумаге какие-то закорючки, но значения их определить не смог, а спросить было не у кого. Придётся как-то выкручиваться.       Взметнулась светящаяся голубым кисть, вместе с ней – волна снега, остановившаяся чуть ниже головы Зимы. Отблески огня разделили лицо Валеса на две половины, золотисто-восторженную и настороженно-багровую; Севериан предпочёл верить светлой. Валессий молчал, подбирая слова и позволяя Зиме рассмотреть его получше. Коренастая фигура, вздёрнутый нос и мягкий подбородок. Странное дело, он представлял Осень куда старше и почему-то худее.       Часть, где тот предложил начать разговор иначе и представился, Севериан благополучно пропустил, но простой вопрос «Как тебя зовут?» выдернул его из рассуждений. Голос Севе по-прежнему не подчинялся, а потому единственное, что он мог, – подобрать с земли прутик, неумело нарисовать человечка и зачеркнуть ему рот. Валессий непонимающе склонил голову набок и неуверенно протянул: «Э-э-э ты не можешь говорить и, полагаю, писать?». Напряжённые плечи Зимы чуть расслабились: его понимают. Два кивка.       – Ладно, тогда я буду спрашивать так, чтоб ты мог ответить «Да» или «Нет», - продолжил Валес, - Ты знаешь, кто я?». Ещё один кивок.       – А кто мои друзья? – он махнул рукой, где за чёрными стволами горел костёр. Молчаливое «Да».       – Ты недавно узнал, что существуют тебе подобные? – Севериан помотал головой в отрицании.       – Получается, что ты боишься к нам выйти?       Внезапно Севериан посмотрел на ситуацию с точки зрения Валеса. Если бы он, Зима, не хотел бы знаться с воплощениями, то обходил бы этот лес стороной, а не сидел бы у поляны, вслушиваясь в чужие голоса. Он прятался от них за деревьями, а, случайно встретив одного из них, заледенел от страха. Прежние рассуждения оказались просто отговорками. В руке хрустнула веточка. Хотелось яростно возразить самому же себе, доказать, что эти рассуждения не более чем ряд софизмов, но отповедь превращалась в хрип. Он действительно боялся. Боялся, что настороженные взгляды не исчезнут после пары-тройки встреч, а превратятся во враждебные. Что воплощения будут ждать любого удобного момента, чтобы оболгать, унизить или вовсе напасть, а он не сможет троицу одолеть. Хотя, что уж говорить, он не смог и с толпой крестьян справиться. Слабак. И таким, не признающим очевидного, он больше быть не желает. Севериан медленно кивнул.       Он поднял взгляд на Валеса, ожидая увидеть в серых глазах раздражение от ожидания или скуку, но увидел там одобрение и понимание, насколько сложный для ответа вопрос. Зима вновь подумал, что для того, кто выглядит как его ровесник, даже младше, Валессий слишком мудр.       – Ты хочешь побороть свой страх или тебя всё устраивает? Только хорошенько всё обдумай и ответь честно.       После того нападения он стал жёстче, могущественнее, лучше, но… Тогда же прорезался голосок паранойи, шепчущий, что каждый встречный может ему навредить. Она усиливалась с каждым новым предательством, пока он не спрятался в лесу, совсем как дикий зверь. Но они, чтобы выжить, сбиваются в стаи, в стада, а он… А ему гораздо проще было бы исполнять предназначение, если бы он мог рассказать остальным о своих планах. От других воплощений он мог бы узнать нечто новое о своей силе, поделиться с ними рабочими радостями, вроде получившегося гало. Но не использовал тысячи открывшихся возможностей. То, что раньше было осторожностью, теперь мешало ему полноценно жить.       Справиться с паранойей он сам не сможет: сегодня ему удалось мыслить рационально, но скорее потому, что встретился он с Валессием, неторопливым, заражающим спокойствием других. Увидь Севериан в действиях другого угрозу – атаковал бы немедленно... Кивок и тут же мотание головой: вопроса Валес всё-таки задал два.       – Тогда давай мы будем так же общаться, а потом, как будешь готов, я познакомлю тебя с остальными, идёт? – предложил тот, и, увидев очередной кивок, слегка улыбнулся. Впрочем, через секунду на его лице застыло несколько неловкое выражение:       – Сейчас, увы, не получится: скоро ребята начнут волноваться, почему я так долго за хворостом хожу. Но давай на этом же месте встретимся завтра, хорошо? Грамоте тебя научу, проще общаться будет.       Немое согласие.