Три дня новогоднего снега

— Где Новый Год будешь праздновать? — спрашивает Илья после долгого съёмочного дня. — Меня затопили, пришлось ремонт затеять, который вряд ли до Нового Года кончится. Так что думаю к родителям в Воронеж сгонять. А ты? С нашими тусить останешься? — Да не знаю пока. Соня удивленно смотрит на Илью, искренне не понимая его спокойствия — «Новый Год ведь уже через два дня». Макаров же в свою очередь не может понять одного: — Где ты сейчас-то живёшь? — Завтра с вещами в офис перееду. На время. У нас же там и жить можно. — Извращение какое-то… Следующим днём Соня переезжает к Илье с собакой — большой и белой, словно снег, которого в Москве, увы, не так много, как грязи. Макаров сначала теребит за уши Цезаря, которого видел последний раз несколько недель назад, когда Соня напросилась с ним на рыбалку, а потом сгребает в охапку саму девушку, не позволяя той даже ручку чемодана опустить. Их дружба, завязавшаяся лишь на том, что Соня сестра подрастающего комика из Воронежа, такая, что Илья в любой момент может обнять или поцеловать Соню в щеку. Конечно, истинно желая поцеловать немного левее. И тут же, у порога вручает Соне копию ключей. — Илья, — смущается и будто даже немного хмурится она. — Спасибо. Не беспокойся, я всего на пару дней, уеду тридцатого. — Можешь жить, сколько понадобится. Не чужие же люди. С её приезда начинается снег. Такой, какой всем хотелось бы на Новый Год и какой не часто увидишь в Москве. А солнце всё утро светит так по-летнему ярко — разве что не греет. Когда Илья уезжает на съёмки, она находит уют на кухне под покровом вечера и жуткой метели, лавиной обрушившейся на город. С кружкой чая наблюдает, как люди из соседнего дома клеят снежинки на окна, и ловит крупицы предновогодней радости. А потом едва ли не засыпает под мерное гудение холодильника, в ожидании Ильи, которого забрасывала взволнованными, из-за опасной погоды, сообщениями весь вечер. Макаров сразу замечает подозрительную тишину в квартире и осторожно вешает ключи, прежде чем обнаружить дремлющую Соню, а на плите — ужин. Цезарь тихо скулит, огибая комнату, будто выдает эмоции Ильи — в груди что-то теплится при виде этой картины. Как когда Соня лежит у него на плече под какую-то программу о живой природе на фоне, Макаров осторожно массирует ей шею. И у неё вырывается сонное «Илюш» на грани между сном и реальностью. Когда она ворчит, что в ванной на полу после него потоп. Или когда её звонкий смех сопровождает наброски его шуток. За эти дни Илья четко ощутил, что боится кануна Нового Года, момента, когда она уедет из Москвы и вернётся уже в свою квартиру. — Может вместе приготовим что-нибудь? — предлагает Соня, когда ни у неё, ни у него нет причин и желания выходить из дома. Вместе. Это слово сводит скулы и отдает теплыми завтраками, совместными походами по магазинам, спорами о всякой ерунде и пивом по вечерам. Взаимностью. Нежностью. Снег вдруг летит за шиворот, а снежки — прямо в шапку с огромным помпоном, когда Соня смеётся, не замечая носящегося вокруг Цезаря, которого они вывели на прогулку. Илья сминает снег прям голыми руками, а Соня отряхивается вязанными варежками, уже совсем промокшими и скрепящими от влаги. Покусанные шершавые губы цепляют ворсинки шарфа, в который она прячет красный нос. А Цезарь так тянет поводок, что стоило бы его держать Илье. Со стороны они как Ральф и Ванилопа, и Соня даже применяет шутки про громилу-великана из мультика, пока Илья не напоминает о её боязни щекотки. Соне тепло. Ещё чуть-чуть и сердце засвистит как чайник, думает она, когда Илья угадывает её настроение и зовёт сходить к ближайшей школе на каток. Когда без разговоров опускается на корточки, чтобы потуже зашнуровать ей коньки. Когда поддерживает. — Я давно не каталась, — будто предупреждает Соня и с опаской выходит на лёд прямо в руки Ильи, боясь отъехать от него хотя бы на метр. — Ничего страшного, сейчас всё вспомнишь, — подбадривает он. А когда Соня решает, что уже готова поехать самостоятельно, отпускает руку Ильи и не проехав и семи метров приземляется на задницу. Соня смеётся и краснеет одновременно, когда Илья видит, как она распласталась в форме звёзды посреди катка, и смеётся сам. — Вставай, а то всё себе простудишь, — Илья поднимает её на ноги, и Соня от стыда натягивает шапку на всё лицо. — Это какое-то издевательство, — продолжает возмущаться она. А Илья думает, что Соня пахнет наготой даже когда тепло одета. И усилением воли заставляет себя отвести взгляд от ее губ. — У тебя снег на ресницах. Соня, когда они подъезжают к бортику, тянется, чтобы тыльной стороной пальцев осторожно смахнуть белый пух. Илья сначала оторопело моргает, а потом мягко перехватывает её горячую ладонь и прижимает к своей замёрзшей щеке. Соня податливо льнёт, отдаваясь взгляду, который обычно следует после вопроса «можно тебя поцеловать?» Вся раскрасневшаяся, с этой невозможной родинкой прямо на кончике носа, которую Илья готов зацеловать прямо сейчас, она боится шевельнуться, дабы не спугнуть момент. И Илья смотрит на Соню так, словно ничего красивее в своей жизни не видел. — Какая ты красивая. Соня отмирает: подавляет смешок, прикрыв рот ладонью, и Илья чувствует, как по коже пробегает дрожь. Эти её реакции на его неуклюжие комплименты… У Сони глаза так горят — никаких бенгальских огней и новогодних ёлок не надо: сами все и осветят, и подожгут. Он притягивает её к себе, пока та не опомнилась. Соня пищит, но даже не думает отстраняться. — Я придумал, как хочу отметить Новый Год… И никакие морозы кожу уже не щиплют, сияющий снег глаза не жжёт Только жарко где-то — в самой-самой груди, когда он заканчивает фразу. Соня радостно бросается ему на шею, едва не повалив в сугроб: спасает лишь мгновенная реакция. А потом они вместе — Илья с шарфом из мишуры на шее, Соня в его свитере и Цезарь — едут в Воронеж.