Пазлы

      Это был последний тур олимпиады, на которой удостоилось пребывать Олину. Как же он это ненавидел — скопление школьников-зазнаек, которые готовы перегрызть глотку каждому, кто умнее; все вокруг куда-то торопятся, суетятся; каждый ожидает от другого если не нож в спину, то руку помощи.       Парень не хотел ехать, и даже был близок к этому как никогда, но: «Олин, как же так?! Ты же гордость школы! Неужели ты хочешь, чтобы мы разочаровались в тебе? Ты бы доучился уже спокойно, немного ведь осталось». И от этого тошнило еще больше. А то, что ему нафиг это не сдалось, никого не интересовало. Кому и какое дело есть до твоих «хочу», когда рейтинг школы. У Оли даже зародилась идея в голове назло ничего не написать, пока он ехал из своего города в столицу. Впрочем, её все же пришлось отбросить.       Все время до начала олимпиады Олин стоял в самом углу коридора, старательно излучая ауру недоброжелательности. Уже совсем скоро их должны были запустить в кабинет. Школьников вокруг себя он делил на две категории — на тех, кто повторяли материал — зубрилок, и на болтушек.       Он блуждал по их лицам скучающим взглядом — все были довольно просты, ничего необычного, что почему-то навевало тоску. И он бы провел в таком состоянии оставшееся время, но к их не скромной компашке внезапно присоединился худой, но высокий лопоухий мальчик. Олину всегда становилось немного обидно, когда он видел таких людей, ибо сам был не шибко высок.       Тот подошел к какому-то задрюканному подростку, и, видит бог, Олин не хотел подслушивать, оно само так получилось. Потому что голос у дылды был прекрасный, немного с хрипотцой: — Ты забыл? В каждом человеке — вселенная, — и тут Олин внезапно почувствовал что-то другое, не неприязнь. Хоть и слова подразумевались как поддержка товарищу, они повторялись в голове Оли. Его солнечное сплетение накрыло звучанием заевшей виниловой пластинки, а он, кажется, стал превращаться в нечто огромное с созвездиями, черными дырами, планетами и галактиками.       Олин заворожённо наблюдал за, уже не казавшимся столь нелепым, парнем — тот смеялся совсем заразительно, улыбался настолько приятно, что сам он тоже не смог сдержаться, начал лыбиться и почему-то ощущать себя значимым.       А дальше была карусель из событий, в которых парень вроде и участвовал, но они пролетали мимо. Как будто не с ним. Как будто не про него. Открытые кабинеты. Бас где-то сбоку, клеймящий кожу мурашками. Олин садится за парту. Голос все еще звучит в голове, повторяясь, фразы переплетаются между собой, оседают на подкорке.       Вопросы и бланки для ответов уже на столе, и, кажется, парень чего-то пишет, но не сам. Чьей-то рукой. Просто на автомате. Думать получается только об улыбке и о теплом-теплом смехе.       Голос снова слышится, но не в голове, а в реальности, вроде бы. Он спрашивает нечто глупое насчёт заполнения, а Олин тонет, опускается все глубже и глубже, но всплывать откровенно не хочется. Хочется достичь дна и, возможно, сгореть? На что он посмеивается. Как можно сгореть, если ты тонешь? Но, кажется, все-таки можно.       И вот от бланка с ответами случайно отрывается кусочек бумаги, и вот карандаш случайно выводит символы, и олимпиада, к случаю, так вовремя (наверное) заканчивается.       Олин встает со своего места почти в начале кабинета, он двигается в глубь, пробираясь меж партами со школьниками, которые будто приросли к мебели и не движутся вовсе. Весь мир замирает, картинка сливается во что-то странное, однородное. Но Оли движется глубже, пока не доходит до дна, пока не тонет полностью в этой не воде. Потому что «это» кажется больши́м. Намного значимей даже воздуха.       Он ловит взглядом чужие глаза. Нет — они ловят его, поглощая, и парень понимает, почему хотелось именно сгореть. Немного комкает листик и протягивает медленно, почти касаясь чужой кожи, замирая в сантиметре, чувствуя, как лавиной его накрывает непознанное до этого, не испытанное им.       Он становится слишком маленьким для такого, ощущает границы собственного тела бокалом, который пытаются наполнить морем. Становится пеплом в чужой радужке, видит шевеление губ, но совсем не слышит.       Олин вдруг понимает, что ему страшно. Потому что, кажется, еще чуть-чуть и тело разорвет на части, а он превратится в мыльные пузыри, взлетит вверх, полопается и оставит после себя мерзкие разводы на потолке. Он разжимает пальцы, и листок падает аккурат на ладонь другого, который непременно больше вселенной.        И сбегает, как-то оказывается в комнате отеля, в поезде, дома. Все становится скомканным, непонятным, похожим на чудесный сон без права на продолжение. Потому что слишком волшебно. Нереально. Призрачно.       Однако, бархатный голос читает аккуратно выведенные… «Мне кажется, что сегодня я стал вселенной. Мне кажется, ты нечто большее». … и греет в ладони, оставленные вместо имени «Ол.».