Суеверия ли?

Адам тяжело вздыхает, заслышав гомон на улице. Не смотря на то, что сейчас двадцать первый век, в его городке всё ещё верят в самые разнообразные суеверия и одно из них – принести человеческую жертву для морозного духа, чтобы не лютовал так сильно и после, в нужный час, охотнее уступил своё место пришедшей весне. Вот и сейчас подошло время для того, чтобы решить, кого послать в лес на верную смерть, но кто захочет жертвовать своими близкими и друзьями, если есть девятнадцатилетний сирота-одиночка, никогда не знавший отца и по роковой случайности потерявший мать года два назад? Правильно, никто, а потому выбор горожан более, чем очевиден. Адам может только лишь смириться с этим решением, протестов никто не примет и они лишь навредят ещё больше. Лучше не стоит сопротивляться и позволить проводить себя к лесу. А там он-поди сможет как-то да выбраться по околице, ведь, пусть и прозвучит чудно, но холода всегда переносил стойко. Даже, однажды, когда ему было лет шесть и его угораздило провалиться под лёд в лютую метель и каким-то чудом добраться до дома, чуть ли не обернувшись сосулькой в дороге, то он отделался лишь лёгкой простудой и не слёг с лихорадкой. В городке тогда долго шептались о том, что мать его не иначе, как ведьма, но Адам до сих пор помнит чужие холодные руки, вытащившие его из-под льда, и мужской тихий голос «Потерпи, сынок, скоро сможешь согреться». А ещё его мать вроде как обращалась к кому-то по имени Джон… Кто-то из не совсем равнодушных почти что украдкой всовывает ему в руки пластиковый стаканчик глинтвейна, чтобы прогрелся. И Адам едва сдерживает нервный смешок. Надо же какая щедрость! Впрочем, от этого дара он не отказывается. Пусть забота и несколько мелочна и даже по некоторой части нелогична, но на душе всё же немного теплеет. Стаканчик забирают немного позднее. И юноша не может сдержать лёгкой улыбки и лишь украдкой задаётся вопросом о том, почему ему так спокойно, словно он вышел на простую прогулку. Однако, не находит ответа. Адам переминается с ноги на ногу. Кто ж знал, что его план по-тихому высвободиться и скрыться с треском провалиться, потому что веревки промёрзли, проледенели насквозь и теперь их никак не стереть о лесную кору. Зуб на зуб не попадает от пронизывающего холода, темнеет, что с этим поделать, а дух явно не очень торопиться. Адам недовольно шипит, он-то надеялся, хотя бы на быструю смерть, ведь человеку едва ли долго прожить в такой игре. У Адама вырывается тяжелый вздох и он на миг прикрывает глаза, усталость накатывает внезапными волнами. Ничего если он немного поспит? – Эй, – его кто-то мягко теребит по щеке, перед глазами все проясняется отвратительно медленно, но он больше уже не в заснеженном лесу, а в довольно просторной комнате какого-то дома. Чужие глаза отдают тревожно ледяной синевой. Кажется, у людей таких быть не может, но эта мысль вяло шевелится на краю сознания. – Где я? – голос ужасно сипит, язык еле ворочается и Адам уже жалеет о том, что открыл рот. – Тише, вот выпей, поможет, – черноволосый мужчина напротив тепло улыбается и протягивает ему стакан с чем-то тёплым. – Меня зовут Джон, кстати. Адам машинально кивает и, что-то еле разборчиво бормоча о своём имени, послушно тянется за протянутым, совершенно случайно при этом касаясь чужой прохладной руки и вздрагивая от того, что в мыслях резко промелькнуло полузабытое воспоминание из детства о незнакомце, спасшем его в непогоду. Адам чувствует, что ему надо подумать. Подумать как следует, а потому пьёт напиток до ужаса медленно. Тот, кто взял вполне человеческое имя, едва слышно скрипит зубами, глядя на растерянного, чуть встрёпанного замерзшего юношу. Как эти людишки только посмели принести ему в жертву его же сына? Он им воздаст по заслугам, но немного позднее. В комнате ощутимо холодает, и Адам поднимает не очень уверенный взгляд на Джона, тихо спрашивая: – Это вы тот самый дух? – Да. Будешь чай с печеньем? Сам пёк, – чуть с гордостью отзывается дух, озадачивая собеседника. Похоже, им о многом стоит поговорить.