Проклятие бесценной мечты

Когда это началось, Коконой точно сказать не может. Изначально ничего не поменялось после встречи с шайкой Свастонов. Они были под суровым руководством Тайджу, против которого — ха, — озлобились школьники. Хотя, чего таить, по возрасту они все не далеко ушли, но тем не менее, страха они не вызывали, возможно, лишь частный интерес из-за слухов. Пока Шиба во главе, Инуи рядом, Коко продолжит свое дело — обеспечение группировки финансами. Это его роль, как и любой здешней шестеренки. Остальное его не волнует, ведь это то, о чем он мечтал, здесь все так, как надо, а значит и бояться нечего. Честно говоря, даже не важно под именем какой группировки он будет добывать деньги. Это абсолютно не важно, роль здесь играет лишь одна личность, один дорогой для сердца человек — Сейшу Инуи. Коко прекрасно помнит, что для него важно быть причастным к Черным Драконам, это оживляет его сердце и, без сомнений, Хаджиме выдержит любую давку от главы и самую тяжелую драку, только чтобы Инуи был счастлив. Сопливо, не правда ли? А ведь они все также «друзья детства» с недружественной привязанностью одного из них. Коко был абсолютно уверен — он безразличен Сейшу в таком плане… Любовном. И тут все ясно без слов — нет случайных прикосновений, ускользающих взглядов, лишних секунд рядом. Весь их контакт не нарушает этого нормативного расписания, не давая повода задуматься о выходе из границ. И совесть Коконоя (точнее, ее остатки) давят. Сердце дребезжит, резонирует каждому колебанию, нервно, протяжно отзывается. Только это эхо отправлено в бесконечную пещеру. Ответа нет. После поцелуя в библиотеке, он умирает, оставляя свое нежное и слабое, пропускает в душу новое и прочное, гораздо более осознанное. Он для себя выбирает Сейшу, хоть и никогда не заикается об этом. И, честно говоря, он не знает, что его друг думает по этому поводу. Возможно, не замечает, возможно, никогда не обращал внимания. Ведь ему не интересен Коко. Но Коко интересно быть с Инуи. И он следует, ведется как собачка на невидимом поводке, и каждый, черт его, приказ или прихоть он готов выполнить, он готов стать той подушкой, тем облачком, которое обязательно смягчит падение друга. Как бы больно не было самому. Потому что так правильно, так твердит его сердце, а значит, если Сейшу рядом — Коко в порядке, где бы они ни были. Именно поэтому, когда норма начинает меняться, Коко этого не может не заметить, не отреагировать на волну новой силы. И он видит, возможно, впервые в своей жизни, как в чужих глазах сверкает свет удивления и… восхищения. Правда, Сейшу смотрит сейчас на полумертвого, еле стоящего (но стоящего) на ногах блондина из чужой группировки. Как же… Такемичи Ханагаки, не так ли? Это всего лишь мгновение из всех тех, когда Коко украдкой смотрит на Инуи, и он старается забыть это недоразумение. «Это ведь всего лишь мгновение» — успокаивает себя мысленно Хаджиме. По-итогу, эта мысль вылетает как ковер из его головы из-за последующих событий. Они разбиты. Целая группировка, состоящая, на минуточку, из трехсот человек, положена лицом к полу одним лишь заместителем. А он, невероятно жестокий, и, казалось бы, непобедимый Шиба Тайджу лежит перед ногами во истину непобедимого Майки. Возможно, если бы Коконоя спросили, о чем он больше всего сожалеет, он бы не ответил ничего конкретного, но обязательно бы задумался над этим моментом. Сбой, но только в его сердце, пошел от тех времен — потом объяснит себе финансовый гений. Но а сейчас, они стоят перед главой Токийской Свастики и с опущенными головами заявляют (точнее, только Инуи, но Коко согласился бы с каждым его предложением), что они становятся частью Тосвы. Той самой ничтожной и неопасной неделю назад, о которой Коконой украдкой слышал, которую обыграл и с которой содрал очередные грязные деньги. Иногда, все-таки, хочется уединиться с его другом в другую комнату и, снимая психологический скальпель, заглянуть в эту коробку. Быть может, это бы облегчало молчаливые раздумья темноволосого, узнай он цели и мотивы Сейшу. А он хотел, честно, но… А что но? Это страх неправильно понятой близости. Он так боится, что потеряет, раскрывшись. Что Инуи, поняв, какой лжец находился у него каждый раз под боком, отвернется, и, не смотря назад, уйдет. И он не может точно утверждать, есть ли тут влияние Акане и ее резкий уход из жизни и сердца Коко, но он явно не хочет задумываться об этом. Как-нибудь в другой, более подходящий раз. А сейчас совсем не подходящий, ведь их негласные правила, их чертовы нормы рушатся прямо у Коко на глазах. Инупи меняется. Меняется, когда все чаще замечает блондинистую макушку в поле зрения. Меняется, когда все больше задумывается среди их, только их, разговоров. И Коко честно не может до конца понять, что происходит. А возможно напрочь отказывается видеть происходящее перед его носом. Он видит, что при заданиях, там где есть их тандем и Такемичи — Инупи обязательно, возможно, нервно и быстро, глянет на чужую спину в черной куртке. Пройдется по линии прически, опускаясь слегка на плечо, и обязательно прервет ее там же. Он встанет поближе, якобы хорошо слышать дальнейшие действия от командира, и будет смотреть, смотреть, смотреть, так же, как сжирает его уже который год Коконой. Нет, Коко смирился и принял эту реальность. Но новое он совершенно не хочет принимать. Он не говорит толком с этим блондином от какого-то внутреннего противного, что верещит и грозно шипит на этот облик пред собой. Но видя, как чаще и длительнее Инуи задерживается около командира, он хочет взять все в свои руки и забрать, оттащить, вернуть туда, где они были… Они просто были. Где если Инуи и не был его, то он был ничей. Черт, это помахивает на какую-то зависимость. И Коко бы отмахивался, если бы не протяжно завывающее сердце, которое лихо подтверждает этот ужас. Его мир — это гребанный Инупи и деньги. Второе играло, возможно, меньшую роль в общем смысле. Даже если деньги — это его второе имя. Он не может не заметить искр. Такемичи теперь наследник одиннадцатого поколения Черных Драконов, а они — его подчиненные, такие же, как и в Тосве, грубо говоря. Но Сейшу Инуи это важно, а значит, Коко ничего не скажет, лишь согласится, принимая. А вместе с этим, казалось бы, духовном сближении происходит целое ничего. Их отношения, Инуи и Такемичи, замирают в подвешенном состоянии, будто следующий шаг — пропасть, а не веселая дорожка в новую жизнь. И Коконой наблюдает, впитывает эту легкую тоску во взгляде своего возлюбленного, который направлен на чужую спину. Он переводит взгляд и видит, как именно смотрит Ханагаки на блондина. Командира отряда Тосвы. Как весело получается, линия несчастий. Только вот несчастны, по-итогу, только двое из четырех звеньев цепи. Коко хватает одного блядского взгляда этих двоих друг на друга, чтобы понять — он обречен собирать Инуи через некоторое время, как только тот увидит. Как только разобьются розовые очки влюбленности и окрыленности. Ведь именно это Инуи и переживает — свою первую влюбленность в Ханагаки Такемичи. Отважного героя, вдохновителя, идола стойкости и бравой чести. Коко и рядом не стоит, его руки по локоть в грязи и зелени, потому что все, чем он живет, все, из чего он состоит, все, что он по факту и есть — грязные деньги. Прекрасный, но гнилой инструмент в руках великих полководцев. И, черт, так и должно быть, так должно — он повторяет себе как мантру. В конце концов, кем бы он ни был — Сейшу никогда не взглянет на него так же, как на Такемичи. Добудет он для него миллиарды, станет белым и пушистым, хоть в Бога станет верить — Инуи не посмотрит, не взглянет, даже не подумает такую глупую и наивную мысль, хоть на секунду, обернуться на его безмолвную тень, будто она хоть на мгновение вызывает такое же жгучее желание, такой же безразмерный огонь, что и Капитан Драконов. Акане бы вела себя также, если бы он спас ее тогда? Черт, нет, Коко, нет. Ты не должен думать так. Сделанного — не воротишь, и сейчас, видя живого, стоящего рядом Сейшу, он должен радоваться. Его счастье рядом, мирно дышащее и внимательно слушающее что-то от Капитана Свастонов. Коконой, правда, рад, но их близость лишь кажется таковой, их связь лишь кажется таковой, знаете, как для людей кажется, будто Луна — совсем рядом, но до нее чертовы десятки, а может и сотни тысяч световых лет пешком. Коко бы поклялся, что ему не меньше до сердца Инуи. А как иначе? После очередного собрания, Инупи остается с капитаном их дивизиона, обсуждая что-то свое, уже личное. Его взгляд… Он даже не взглянул толком, лишь так, скорее для галочки попрощался, развернулся на своих потрясающих, черт возьми, каблуках в сторону светлой макушки. Коко видит поражающую картину. Его Сейшу легкой походкой на тонких каблуках буквально светится и летит в такое неподражаемое прекрасное будущее, где его с улыбкой встречает… А не важно кто. Стоит там Такемичи или тот же Дракен — это не важно, дело ведь не в них. Дело в его, Коконоя, сердце. В его больной привязанности, иллюзорных ожиданиях и таких до наивности глупых чувствах. Он больше не нужен Инуи Сейшу. Вот так просто. Коко за столько лет не смог вызвать живого в душе и глазах, а сейчас, даже смотря на спину, он видит, как они горят. Это скажет его фигура, походка, слова, да даже если вырвать эти чертовы глаза, душу нельзя. А душа горит. Возможно, не совсем трезво и как-то осознанно, Хаджиме доходит до единственного уголка в этой Вселенной, который он может назвать подобием дома. Скорее убежищем его искалеченной и израненной души. Старый гараж Шиничиро, который они, с его навеки потерянным, Инуи делили на двоих. Банки пива, заначки, грозные планы и мечтательные слова. В этих стенах (а они же все слышат?) зашлифовано его утраченное чувство ценности. А теперь, кто он — Коконой Хаджиме? Что из себя представляет, когда глядит в замызганное от пыли и мокрой грязи зеркало? Сейшу со своими амбициями заменял Коко сердце, так что за труп представляется этому индивидууму в отражении? Он, словно не зная никогда себя, нервно трогает очертания, сжимает волосы, смотря глаза в глаза. А в голове вопрос заел: «Кто я теперь?». Садится на пыльный диван. Смотрит в пол. Не моргает. На телефон приходит короткое: «Сегодня в двенадцать. В нашем месте». Он отвечает короткое: «Хорошо» — и забывается. Зазвучала тишина, свет просачивается через щелки заслонок, показывая танец светящейся пыли. Был ли он в присутствии Сейшу такой же светящейся пылью, незначимой, но яркой рядом со своим Солнцем? А сейчас он оседает на заброшенном диване и не знает, стоит ли он хоть чего-то больше, чем пыль. Какие-то странные волнения в животе преследуют все прошедшее время. Менялся лишь рисунок за окном, Солнце погасло. В символичный час, чрезмерно поздний для минутного разговора, заходит Инупи. И глядит на Коко точно как и он какое-то время ранее. Смотрит, но совершенно не видит, не чувствует. И до Коко доходит, как символично они поочередно оказываются у своего разбитого корыта, и сгнившая избушка снова принимает их в свои объятья. Словно брошенных детей. Инуи уже шаткой походкой, с чуть сгорбленной спиной и бегающим взглядом садится рядом, непозволительно рядом для прошлого их графика. Коко замечает, но тут же отметает это, ведь такая значимая мелочь все еще мелочь для сидящего рядом парня. — Ты знал? — Инуи спрашивает тихим, прокуренным голосом. Смотрит в никуда. Коконой хмыкает в подтверждение и дополняет: — Это было очевидно. И с его стороны, и с твоей, что тут дороги разные. — Хаджиме медленно, отчасти заторможено поворачивает голову и встречается с потерянным взглядом голубо-зеленых глаз. Как смесь мха и плесени. Невероятно противно, но Коко чувствует себя дома в этом гнилье. И, возможно, сейчас он окончательно сдается перед своим сердцем, чувствами, раз переводит взгляд с убитых глаз на покусанные губы. И Сейшу, видимо, абсолютно разбитый и невидящий ничего перед глазами, тянется ближе к Коко, целует своими раненными губами. Потому что не мог Инупи хоть что-то чувствовать к парню напротив — это была их негласная аксиома. Но пусть сейчас, чтобы заглушить свою пустоту и чужую кровоточащую рану, Хаджиме побудет заменой. Для Сейшу, для себя, для своих чувств. Он сминает с грубой нежностью, давая сладкое лекарство для чужого сердца, для своего — очередной выстрел. Коко мягко проводит по краю уха, переходя по затылку, кладет руку на мягкие волосы. Притягивает ближе, и пусть раны саднят от переплетения губ, гладкий язык слизывает кровь, успокаивая раны. Может, на губах, может, на сердце. Сейшу дрожит от нескончаемого горя своей души, Коко — спокойно его принимает как родное, ласково поглаживая скулу парня. Он тянет ближе, а Сейшу не сопротивляется, словно сломанный. Пересаживается на колени, упирается лбом в другой, трется носом. Как бездомный котенок. И Хаджиме дарит ему мнимую надежду на дом в его обшарпанной коробке под названием сердце. Проводит невесомо, чуть щекоча по бокам, задирая форму Свастонов, но его руки перехватывает Инупи и переплетает, вжимая замки в диван. Поцелуй выходит отчасти жестким и напористым, будто всю ту боль он пытается отдать, разделить на пополам, но Коко и не против. Даже такие чувства ему по душе. Инуи толкает в плечи парня под собой, жадно целует и расстегивает белый плащ Драконов. Жадно вдыхает запах, проводит языком от уха по шее, принимая, заменяя. Чувствует, как теплые ладони зарываются в волосы, а потом спускаются по шее до воротника куртки, быстро расстегивая пуговицы. Покусывает чужую кожу, оставляя пятна как россыпь рубинов. «На Такемичи они бы смотрелись особенно ярко». Тело под руками вздрагивает, покрывается мурашками и пылает. Он кусает ключицы, которые так хорошо оседают под небольшими клычками. В комнате слышны тихие вздохи с неразличимым движением губ. «Интересно, а как бы звучал Такемичи?» Пальцы легкими движениями двигаются по телу, проникая под резинку припущенных штанов. Вторая скользит по стройному бедру, лежащему так ровно и красиво на его собственном. Через белье Инуи поглаживает полувставший орган, проводит с нажимом сверху вниз, вызывая глухой стон. Чужие ноги прижимают ближе, поэтому он наклоняется и проводит языком по груди, переходя на соски, кусая их. Чужое колено упирается прямиком в пах, ткань неприятно натирает. Несмотря на то, что Сейшу наполовину раздет, становится постепенно горячо. Тело поднимает температуру, кровь гонит по венам, а сердце заходится в простуженной лихорадке. На языке вкус чужой кожи, ладони потеют, и чужая смазка облегчает трение по чувствительному члену. «Такемичи, Такемичи, Такемичи». Инуи берет чужие бедра и поворачивает парня на живот, заставляя прогибаться в пояснице. Кусает за гривок, пока пальцами проходится по мокрому языку, собирая слюну. Утыкается носом в неправильно прямые черные волосы и, возможно, случайно, в пьяном бреду шепчет: — Знаешь, тебе бы пошло быть блондином. — Коко обязательно задумается об этом позже, в каком-нибудь недалеком будущем. Почувствовав, что слюны достаточно для разработки, парень быстро начинает распределять ее по сфинктеру, первым пальцем проникая внутрь. Он слышит, как второй задушено вздыхает, мычит и старается бедрами насадиться поглубже, упрощая процесс растяжки. Им обоим не терпится, следующий палец проходит туго, стенки сжимаются от неприятного трения и ощущений, а тело под ним скулит. Инупи проводит руками по соскам, мня их, пока языком проводит по вздрагивающим плечам, кусает и гладится, стараясь успокоить. Пальцами входит дальше, интенсивнее, скользит по стенкам и ищет точку, чтобы облегчить процесс обоим. Сам он в нетерпении трется стояком через одежду об чужое бедро, выдыхая на ухо второму. Наконец, он задевает простату, выбивая громкий и быстрый стон и явную реакцию организма — парень затрясся, повторяя бедрами прошлую фрикцию. Третий палец добавляет больше ощущений, распаляя тело на дальнейшие действия. Толчки грубоватые, быстрые и неглубокие — того самого чувства наслаждения будто невозможно догнать, и парень трясется, всем видом прося. В момент, когда послышалось жалобное и тихое: «Пожалуйста», Сейшу понял, что медлить уже нельзя. Презервативов не было, поэтому, снимая мешающую одежду, он еще раз смазывает руку в слюне, правда уже своей, растирая по всему стволу. И входит, под вскрик, медленно, но не переставая. Когда Инуи входит полностью, он выдыхает, стирая языком каплю пота с щеки. Поджидая еще минуту, прихватывает бедра руками, наклоняется ближе к чужой спине и, немного выходя, резким движением входит обратно под шлепок и стон. Повторяет, и, сильнее сжимая руки, увеличивает амплитуду толчка. Член приятно сжимают стенки. Ощущение приятной жаркой тесноты внутри, в которую так и хочется вколачиваться. Захватывая чужую шею в кольцо пальцев, Инупи душит, слушая всхлипы и возрастающие стоны. Толчок, второй, жестче. Под темп собственной крови, Сейшу жестко входит, вытравливая из себя боль. Комнату наполняют звучные шлепки, скрип дряхлого дивана и тяжелое дыхание, вперемешку с чужими стонами. Руки непроизвольно сжимают сильнее, на бедре точно останутся следы от пальцев. Руки парня снизу тянутся к его, перехватывая в попытке ослабить хватку. Но Инуи мало — он хочет задушить свои чувства, любовь и ненависть, гнев, боль, страсть и похоть, но все же отпускает, сразу наматывает чужие волосы на кулак. Парень выгибается вслед руке, громко вскрикивает. Слезы непроизвольно текут по щекам, прямо на чужих глазах. «Такемичи бы тоже плакал. Он всегда плачет, мой Такемичи». Он кусает за плечо и бьется под нужным углом в простату парня, заставляя того кричать то ли от боли, то ли от наслаждения. Сейшу заламывает чужие запястья, с помощью них натягивает чужое тело на свой член, дабы забыться, забыть, сломаться и сломать. Он чувствует, как пассив рыдает и, не скрывая желания, молит о разрядке. Инуи отпускает руки и волосы, подхватывая тело поперек и, опираясь на спинку дивана, доводит сначала второго до конвульсий и постоянных сжатий мышц таза, а потом и себя, получая извращенский кайф от наполнения другого спермой. Хочется, все еще хочется присвоить, и он продолжает кусать и оставлять засосы на шее ослабшего Коко. Точно, Хаджиме. Под ним же все это время был Хаджиме, который через слезы принимал удары и боль от Сейшу. И сейчас он молчит, лишь тяжело дышит и вытирает слезы под покрасневшими глазами. Инупи вынимает размякший член и аккуратно поворачивает друга к себе лицом. Тот смотрит в пол, хрипло произнеся: — Дай салфетки из-под дивана. Ощущение неправильности накрывает Сейшу, но Коконой лишь поднимает свой темный, покрытый смутой взгляд в такой же озерный. Озеро, ставшее болотом с мхами, кочками и густой тиной. Хаджиме мог бы простить эту грубость, мог бы простить неуслышанные просьбы остановиться или подождать, но не простит стоны, перемешанные с именем командира последнего поколения Драконов. Хотя, чего парню метаться, для Сейшу Инуи он может стать грязной заменой незаменимому Ханагаки Такемичи.