Я запрещаю тебе плакать

Холодные руки сжимают мое горло. Я оставляю глубокие царапины на чужой коже в попытках вырваться, сопротивляюсь всем телом, но хватка железная. Из-за темноты не видно лица моего убийцы, и как бы я не пыталась дотянуться до него, встречаю лишь пустоту. Может это сама тьма пришла меня убить? Границы сознания начинают размываться от недостатка воздуха, а потолок над головой становится все ближе и темнее, давит на меня, помогая моему убийце выгнать из меня жизнь. Еще немного и упадет мне на голову, размозжив ее своим весом. Жгучее отчаяние и близкий конец заставляют меня бороться, пока мое сердце стучит — я не собираюсь сдаваться. Ха! А ведь еще вчера я желала умереть и в мыслях звала к себе смерть, теперь же цепляюсь за эту жизнь из последних сил, как за самое ценное, что у меня есть. Сейчас, когда в легких почти не осталось кислорода, понимаю какие же глупые, эгоистичные мысли это были. Сознание покидает меня, тело становится легким-легким. Это конец? Становится страшно, так дико страшно, что я…просыпаюсь. Вскакиваю с криком, что эхом разносится по комнате, но тут же затыкаю себе рот. Словно через вату слышно, как шумно я дышу, с виска на шею бежит капля пота. Холодно. Мерзко. Тело совсем чужое, не хочет повиноваться мне, продолжает трястись, судорожно качаясь взад-вперед. «Это всего лишь сон, прекрати! Прекрати, Селена!» — уговариваю я не себя, а ту напуганную девочку внутри. Я не позволю ей быть слабой. Отрываю свои руки от лица, смотрю на трясущиеся ладони с укором, говорю вслух строго, чтобы она точно услышала: — Перестань. Но она не слышит, продолжает трястись, всхлипывая и размазывая слезы по щекам. Не хочет успокаиваться, не может. Тогда я закрываю глаза, пытаясь нащупать «это» внутри себя. Свою силу, свою гордость, свою власть над самой собой. Маленькая девочка, которая нуждается в защите, но ее некому защитить. Это ее страх, не мой. Я научилась защищать себя сама, значит она тоже сможет. «Ты не будешь бояться сна. Я запрещаю тебе плакать». Приказываю ей теперь громко и уверенно, чувствуя, как внутри начинает разгораться огонь. Я сожгу твой страх, даже если для этого придется сжечь все остальные чувства. — Не трясись! И содрогающиеся руки замирают. Я вся замираю. Страх ушел. Откидываю голову на шелковую подушку: она влажная, и успела остыть, лежать на ней очень неприятно. Протягиваю руку вверх, пытаясь дотянуться до потолка, что высоким куполом завис надо мной. Сколько до него: метра три, четыре? Ха! Усмехаюсь. Никто и никогда не обрушит мне его на голову. Обещание самой себе. Клятва, которую не нарушить. Он обрушится лишь тогда, когда под ним будут головы всех моих врагов. Всех до единого, и плевать, если в конце среди них окажется и моя. Лишь тогда и только тогда, я позволю ему упасть. Даже на расстоянии я чувствовала холод от каменных сводов. Спать больше не хотелось. Я встала, обходя комнату, на всякий случай проверяя самые темные углы. Одна. Побродить бы по ночному саду и привести мысли в порядок, но Мэри предусмотрительно заперла на ночь дверь. Они все еще не доверяют мне, но собираются всучить в руки судьбу целой страны. Глупая ирония. «Хороша королева в кандалах» — саркастичная мысль проскальзывает в голове, пока я иду к зеркалу. Больше думать не хочется. Вообще ничего не хочется. Лишь я и мое отражение. Самая обычная девушка. Сколько таких насчитаешь в толпе, если пройдешь с не опущенной головой? Во рту горько. И на душе тоже горько. Острые уши торчат из-под распушенных волос. Все никак не могу привыкнуть к ним: это одновременно и странно, и пугающе, и красиво. Аккуратно касаюсь кончиков — щекотно. Краем глаза улавливаю движение за спиной, и знакомый холодок пробегает по хребту. Как же точно они чувствуют момент, когда ты слаба и не можешь защищаться. А может они приходят только на страх? Питаются им, становясь сильнее. Я зажмуриваюсь изо всех сил, так, что становится даже больно. Не сейчас. Я еще не успела снова надеть на себя броню. — Ты когда-нибудь видела, как умирает тот, кому ты отдала свое сердце? — Кричит Жозефина в моих воспоминаниях, раздирая себе щеки ногтями до крови. Ее лицо искажается до неузнаваемости, превращаясь в страшную гримасу, а в следующее мгновение я вижу себя со стороны, с точно таким же лицом, как зажимаю рану на груди Лиама, не чувствуя ничего кроме боли и горячей крови под своими ладонями. Это не гримаса — это отчаяние. «Уходи, уходи, уходи…. пожалуйста, уходи». И он уходит. А я стою, не решаясь открыть глаза и страшась обернуться, чтобы опять не столкнуться с этими пугающими пустыми глазницами и мертвенно-бледной кожей, чтобы не видеть, как черная кровь вытекает из простреленной груди на вычищенный до блеска пол. Страшусь, потому что знаю, протянутый перст, укажет на меня, а его бледные губы тихо прошепчут: «убийца». Сколько проходит времени: час, секунда или вечность? За спиной раздаются шаги: каблуки туфель звонко стучат о каменный пол, и стук этот все ближе, и ближе, и ближе, и рука — теплая! — ложится на мое плечо. Я резко оборачиваюсь, задевая зеркало, и оно падает, разлетаясь на куски. Разбитое зеркало к несчастью, но что делать, если вся моя жизнь — несчастье? Не успеваю ни о чем подумать, потому что внутри все замирает. Обрывается в одночасье, затихает и снова начинает жить. Голубые глаза напротив смотрят с теплотой. Так же, как всегда, смотрели в Тотспеле. Не страшные глазницы, а живые и сверкающие. Тысяча слов вертятся в голове, а язык одеревенел. Не тот Лиам, что волком смотрел на меня в саду, как на незнакомку, а мой Лиам, умерший в прошлом мире. «Как?» — вопрошает разум, утративший способность мыслить рационально. «Да какая же к черту разница!» — стонет сердце, выпрыгивая из груди от радости. Если это сон, то я не хочу просыпаться. Осторожно кончиками пальцев, боясь спугнуть, провожу по плечу. Настоящий, не выдумка. Чувствую тепло его тела под своей рукой. Разве иллюзия может быть теплой? Лиам лишь смотрит на меня, улыбаясь, разрешая творить все, что мне вздумается. Поднимаюсь вверх и уже смелее прохожусь по ключице, выглядывающей из-под раскрытого ворота черной рубашки, и я сглатываю, когда пальцы ныряют в ямку над ней. Лиам все еще не двигается, но его рука на моем плече сжимается сильнее, а дыхание становится более частым. Я и сама начинаю дышать чаще, внутри живота все приятно дрожит. Провожу кончиком указательного пальца по его щеке, оглаживаю переносицу, спускаюсь к губам. Чуть влажные, они приоткрываются в ответ на мои прикосновения, и мои губы тоже размыкаются, инстинктивно повторяя движение. Снова сглатываю. Во рту горячо. Под кожей пожар, и меня снова трясет, но уже не от страха. Лиам ловит губами мои пальцы, целуя их. Вспышка, и он прижимается ко мне всем телом. Комната, которая была для меня раньше самым холодным местом на земле, становится раскаленным пеклом. Вспышка, и его рука твердо перехватывает мое запястье, он продолжает оставлять горячие следы от своих губ на моей ладони, выцеловывая каждую линию. Другая рука, лежавшая у меня на плече, поднимается выше, оглаживая беззащитную шею, обхватывает ее, большой палец вырисовывает узор на нижней челюсти, и я стискиваю ее, чтобы не застонать. Хочу стать холстом, белоснежным натянутым полотном, чтобы он мог рисовать и рисовать, и снова рисовать на мне, потому что от каждого движения его рук я умираю и оживаю заново. Лиам прислоняется лбом к моему лбу, зажмурив глаза, словно от боли. Я чувствую его дыхание на своих губах, слышу громкий стук сердце, но не могу понять его ли или мое так стучит. — Моя милая, нежная Лилит, я так скучал по тебе. «Как же сильно я скучала по тебе», — хотелось закричать так, чтобы услышал весь мир, но он обрушился на мои губы. Моя рука зарылась в шелковые волосы, притягивая еще ближе, боясь отпустить от себя хоть на миллиметр. Как же его мало было мне все это время. Как же много стало его теперь. Если сегодняшний кошмар был сделкой с дьяволом, и я продала душу, это была лучшая сделка в моей жизни. Его руки переместились на мою талию, плавно спустились ниже, обрисовывая каждый изгиб, оглаживая тазовые косточки. Я льнула к нему, готовая отдать все, что у меня есть. Его язык обжигал, жадно танцуя у меня во рту. Я кусала его губы, вырывая стоны и глотала их как вино, становясь абсолютно пьяной от его ласк. Это было безумие на грани боли, каждый отчаянно желая оставить свой след, чтобы никто не смел забывать. Вот он, в моих объятиях, такой родной и такой желанный, и как правильно это было. Я никому больше не позволю забрать его у меня. Я уничтожу каждого, кто попытается. Лиам отстранился от меня резко, и внутри все сжалось. Все мое существо тянулось к нему, металось в агонии, требуя его близости. Руки все еще держали меня за плечи, но голубых глазах была такая боль, что меня выворачивало наизнанку. Хрустело внутри, ломая ребра. В легких вода вместо воздуха, но закашлять, выхаркивая ее из себя, никак. Как мне забрать ее у тебя? Вобрать в себя до остатка, до кровавой пены и черных кругов перед глазами, даже если это будет означать мою смерть, лишь бы ты никогда не чувствовал ее. Я стану сосудом для твоей боли и запечатаю ее глубоко внутри рядом со своей, только скажи мне: как? Стираю слезы с его щек, и чувствую, как его руки на моих плечах становятся очень тяжелыми. Лиам оседает на пол, утягивая меня за собой, утыкается головой мне в грудь и обнимает так крепко, словно собрался потерять. Я обнимаю его в ответ, глажу по волосам, по спине, успокаивая пока он не затихает. Есть только мы, больше ничего не имеет значения. Лиам вздрагивает, я вздрагиваю месте с ним, чувствуя, как сердце быстро колотится, проваливаясь куда-то вниз. Он поднимает голову, а я уже знаю, что случиться дальше. Глаза больше не голубые — серые. Взгляд отрешённый, смотрит сквозь меня, словно не видит. И лицо белое как луна. Очень тихо: — Время вышло. «Нет!» — кричу я, но голос пропал. Цепляюсь за него, а под руками только холод. Будто ладонями зачерпнула пригоршню снега, и она тает, больно обжигая кожу. Лиам растворяется как дымка, пропадая из комнаты, пропадая из моей жизни, и вместе с ним пропадает часть меня. Уходит навсегда, отрезав кусок окровавленной плоти ржавым ножом. Когда-нибудь от меня «меня» вовсе не останется. А может и уже не осталось. Делаю последнюю попытку, пытаясь схватить его, исчезающего, двумя руками, обнять, прижать к себе, что есть силы, но руки хватают только пустоту, и я снова кричу, подскакивая на кровати. Кровь стучит в ушах, и меня сгибает пополам в приступе тошноты. «Это сон. Это сон. Это жестокий сон.» Оглядываю комнату: никого нет. Зеркало, абсолютно целое, стоит, как и стояло. «Это был сон. Сон во сне.» — думаю я, бессильно откидываясь на подушки и с головой прячась под одеялом. Сворачиваюсь клубочком, пытаясь не дрожать. Снова. Кулаком вытираю слезы, что бегут без остановки. — Перестань. Я запрещаю тебе плакать. Во дворце тишина. Лишь из комнаты будущей Королевы доносятся тихие всхлипы, которые стихают только к утру.