Ноты и мертвые бабочки

      Джон шел по больнице будучи пьяным.       Да, он не был фанатом алкоголя, да и болезнь не позволяла разгуляться с подобными придумками человечества, но быть пьяным прямо сейчас — необходимость, потому что на трезвую голову всё это стерпеть невозможно.       …В груди опять жжется, бьются об стенки сотни маленьких созданий, не понимая, что они и что совершают. Насекомые, что с них взять.       Бывший военный врач видал всякое, знал всякое, слышал всякое. Психика у него крепкая, просто жуть жизни оказалась сильнее. Казалось, что он готов ко всему, да расследования с Шерлоком ещё сильнее закалили нервы. Ах, какая чушь. Он не станет сильно нервничать, как гражданский, если ему подставят дуло пистолета к виску, но когда ты идешь на уступки с жизнью, словно она сутенёрша? Тут никакая подготовка не поможет.       Он неуверенно стучит в белую дверь. Слышит нервные шажки по ту сторону, и весь съеживается, осознавая, почему врач так возбужденно прибирается в кабинете.       Скоро ему откроют дверь в персональный ад, который он сам добровольно взрастил.

***

      — Шерлок, послушай…       Детектив нехотя оторвал взгляд от газеты, где про него опять писали не самые хвалебные оды, а скорее даже ругательства. Ватсон выглядел неуверенным, как ребенок, который ничего не понимал, но принимал всё как должное.       В тот день его помощник вернулся поздним вечером, при этом не прикасаясь к ноутбуку. И Холмс с долей едкой иронии думал — что, неужели ёжик на что-то обиделся? Или прошлое расследование даже не стоит внимания? Он же всегда открывает чертов ноутбук и жалуется там то на жизнь, то на бесподобного детектива. Ну и в чем проблема сделать это и сегодня?       — Да, я тебя внимательным образом слушаю, Ватсон. — серьезно сказал детектив, тем не менее не скрывая желания поиздеваться и пошутить.       — Я помню, сколько раз ты жаловался, — начал издалека мужчина — как ужасно играют придворные скрипачи, особенно когда они «пытаются изобразить» Паганини, но… — тут он нервно закусил нижнюю губу и нахмурился — Я тут захотел… Сам научиться.       Шерлок притормозил расшутиться и раскритиковать в пух и прах умение дворцовых скрипачей, как только до его слуха долетели последние слова. Он изобразил на лице типичное «шерловское» недоумение, скрывая не верящее удивление.       — И каков мотив у моего помощника? — изогнул он бровь, поглаживая пальцем шершавую поверхность газеты.       Тут Ватсон, кажись, стал прежнем, а вся чудаковатость улетучилась, и он только выдохнул, да изобразил усталость на лице. Такую привычную.       — Не твоего ума дела, Шерлок. Посмеешься ещё надо мной, не хватало мне и этого, — махнул он рукой, развернувшись к кухне — спокойной ночи.       — Ну… — детектив замялся. Одно дело узнать по разъему телефона, алкоголик ли человек, а другое — понять, что за чертовщина в голове обывателя Джона — Д-давай научу, что уж тут, — он пожал плечами, широко раскрыв глаза и встретившись с взглядом Ватсона, который остановился и медленно развернулся к сожителю — мне не сложно.       Занятия были два раза в неделю. В понедельник вечером и в воскресенье вечером. По странной логике мира так уж вышло, что вечером в понедельник преступники пытаются расплатиться с долгами и разобраться в личной жизни, а в воскресенье вечером отдыхали. Это было идеальное время для Шерлока, когда его не тревожили, а сам он и не хотел чем-либо заниматься, кроме как мучить ёжика нотами.       — Хрень… — скуксился детектив, готовый вот-вот закрыть уши руками — Ватсон, давай нежнее со скрипкой, она тебе не уличная проститутка.       Джон ничего не ответил. Он и сам знал, что у него грубые руки, а ладонь слишком широкая. Вот у Холмса совсем иначе — мягкие, тонкие пальцы и ладонь, похожая на юношескую.       В груди разжигало месиво из жизни и смерти, и больной пошатнулся.       Никаких мыслей, только игра на скрипке, черт…       Шерлок, вроде как, ничего не заметил, или же списал всё на усталость Ватсона, а потому только сказал:       — Давай-давай, сам же просил. Всё по новой начинай.       Ватсон играл с какой-то хрипотцой, словно скрипка сама имела такой голос. Она была не элегантна в его руках, наоборот, приземленной и простой, словно передавала чувства фермера, что дарит ромашки своей жене и признается каждый раз с сельским диалектом в любви.       Всё ещё было поганым ой как, а мотив едва различался, от чего Шерлок закрыл лицо руками и взвыл.       — Ты убьешь меня быстрее Мориарти!       Но почему-то на щеках был жар, который он и сам чувствовал по прикосновению.

***

      Время шло как и прежде, но с едва заметными изменениями. Ватсон, как заметил Шерлок, что-то постоянно прятал и часто уходил в выходные, но куда, не сообщал. Детектив, при всем своем желании разобраться что к чему, и при всей его возможности это сделать, ибо на личные границы наплевать, тем не менее, не делал этого. Их отношения итак похожи на натянутую струну, что звонко пищала от любого прикосновения и которая может лопнуть в нежданный момент, так что если его поймают за слежкой, то капут, и струна попадет в глаз. Потому детектив часто извалял своему помощнику не идти на расследования, если тот просил оставить его одного.       Но это напрягало и не давало мозгу работать на все сто десять процентов. Да и детектив постоянно думал, чем бы ещё нагрузить бывшего военного врача, который внезапно решил ещё и скрипачом-любителем стать.       …Бабочки рождались живыми. И когда он их отхаркивал, и понимал, что они двигаются, у него подкашивались ноги и перед глазами играла рябь. Ленточники тополёвые, переливницы… Их он терпеть больше всего не мог, ибо откашливать их всегда было больнее всего.       Он быстро оттирал кровь, стараясь не использовать бытовую химию, собирал мертвые бабочки и окровавленные салфетки в мусорный мешок и выносил сам в ближайшую мусорку, не давая и возможности это сделать миссис Хадсон, отнекиваясь от её любезной помощи.       Жжение стало сильнее, бабочки рассвирепели. Теперь они, казалось, хотели сожрать «папочку» изнутри, унизив его до положения инкубатора.       Срочно нужно ко врачу. Опять.       Как он ненавидел эти походы. А потому без всякого стеснения пил крепкий виски в баре и только потом шел в больницу, придерживая в кармане маленькую бутыль коньяка.       Джон шел по больнице будучи пьяным. Но на этот раз он улыбался и думал о занятиях с Шерлоком, как тот смешно морщит нос и ругается на всех известных языках. Это, конечно, не было приятной реакцией, но такой забавной со стороны.       Стук в дверь. Снова нервные шажки по ту сторону и метание по всему кабинету. От них Ватсон закрыл лицо ладонью и горько усмехнулся, понимая, что сейчас заплачет, потому что алкоголь давал волю чувствам.       Врач приоткрыл дверь и улыбнулся.       — Вы сегодня позже обычного, Джон.       — Ах, да… — пробормотал он, оторвав руку от лица, но смотря в пол — Видите ли, боль опять усилилась, и… Они опять живые, доктор.       — Ох, я же просил вас не злоупотреблять лекарством, — дурманящем голосом начал успокаивать и наставлять врач, беззлобно ухмыляясь и положив руку на плечо пациента — батохаки крайне сложно протекающее заболевание, требующее терпения и силы воли. Вы это и сами понимаете.       Ватсон готов был сейчас выблевать легкие с кровью, рвотой и чертовыми бабочками.       — Что же, проходите, — указал врач, давая проход в кабинет — Силы воли у вас не занимать, но терпению ещё научиться нужно.       Персональный ад, в котором скрипка была ангелом.

***

      У самых гениальных людей, чаще всего, самое бестактное поведение.       Шерлок сверлил взглядом Джона, который равнодушно и беспечно смотрел на закрытый ноутбук у себя на коленях.       — Пиши. Ты давно не писал.       — Нет желания.       Жжение в груди у Ватсона, а у детектива — гнев.       — А завтра пойдешь на расследование? У меня там дельце, которое я тебе рекомендую назвать «этюд в пятидесяти серых оттенках без мать его Джона Ватсона»!!!       Ого, раскричался. Но Джон устал до гроба, и реагировал на всё нехотя.       — Извини, не пойду.       Шерлок сложил руки на груди. Обычно это жест ёжика, но на этот раз выдра исполняла роль воспитательницы.       — Ты чем-то болен? — пониженным голосом спросил он, подойдя поближе и увлеченно изучая лицо Ватсона.       Помощник детектива резко поднял напуганный взгляд.       — Да. — криво вырвалось из него, после чего он облизал сухие губы — Мне это мешает работать.       — Так ты же врач. — продолжил в той же манере детектив — Должен знать, к кому обратиться в таком случае.       — Я… Уже хожу ко врачу.       — Так пойдешь завтра со мной на расследование? — упорно надавил Холмс, не игнорируя ни одной детали во внешнем виде помощника — Должно же было тебе стать лучше.       Ватсон обессиленно откинулся спиной на спинку дивана.       — Я… Буду занят другим. Свидание.       Свидание?       — С кем? — был заставлен врасплох мужчина, сверля дальше взглядом своего помощника — Девушка очередная?       — Да, я…       На улице был холодный вечер, готовый вот-вот перелиться в ночь. Не было шума, необычно тихо, и только ветер нарушал спокойствие, врываясь в их комнату и игриво обвивая фигуру великого детектива, что был похож на лесного дикого ворона. Джон смотрел на него и так хотел, чтобы он развернулся и улетел прочь, не ведая, что к нему горят любовью, порождавшая земных созданий в чьих-то легких, как в террариуме. Он хотел, чтобы это создание глухой тьмы произнесло ему слова ненависти и упорхнуло прочь, как и те самые ленточники тополёвые.       Но Шерлок человек, которому нужно лгать.       — Потому и учился игре на скрипке. Ей сыграть.       Шерлок… Внезапно поджал губы и грустно посмотрел на помощника. Весь его взгляд так и говорил — я не зол на тебя, но разочарованию нет предела.       — Ах, вот оно что. Какой удручающий в своей обыденности мотив. — он развернулся к окну и взглянул на улицу — Что же, удачи не опозориться.       Ватсон потерянно кивнул, чувствуя, как внутри его легких один за другим умирают полевые создания. Как хорошо от этого чувства, когда они отлипают от стенок легких. Заглушает невероятную тоску.

***

      …Шерлок не дурак, и мог уверенно сказать, что Ватсон в чем-то лгал. Но боже. Мысль, что он сам такое надумывает, лишь бы не признавать очевидное — ого, девушка! И на скрипке ей ещё сыграть! Ну и романтика! — разбавляла уверенность детектива до нервной дрожи плеч.       Пятна крови, частый кашель. Сыпь на шее. Морщится от боли, когда пьет любую жидкость. Эти симптомы он замечал давно.       Может быть дурочек Джон влюбился в некую дурочку, сейчас ей сыграет на скрипке и болезнь вмиг пройдет! И нет какой-то запутанной загадки, в которую нужно окунуться как хирургу руками в органы. Или мерзких тайн, похожих на болотную тину.       Холмс равнодушно (точнее, делая такой вид) смотрел на настенные часы, пока минутная стрелка отсчитывала последнюю возможность детектива вмешаться в чужую жизнь.       Он чувствовал — явно дело обстоит сложнее, чем ему хотелось бы. Не произойдет чуда, Ватсону не скажут «да, и я тебя люблю!» и болезнь спадет с него, как проклятие в диснеевских мультиках.       И скорее всего, нет никакой женщины. Нет никакого свидания. Ложь. Всё ложь, кроме самого ужасного — болезни.       Но к черту это. Джон сам спрятал от него ответы, сам воздвиг нерушимые крепости защиты. Сам притронулся к уязвленной гордости детектива и даже не испытал стыда. Пусть теперь же дурак сам расхлебывает кашу из лжи, лжи и ещё раз лжи.       Если он умрет — что ж, появится вакансия помощника. Если останется в живых, то…       Шерлок мрачно усмехнулся. Если его помощник останется в живых, то никогда и никому впредь не позволит украсть его сердце.       К сожалению, всё на совести Джона. Они оба потеряли шанс на счастье, но первым это сделал он.

***

      Нервная дрожь не давала покоя. Желанно было думать, что она сейчас является большей проблемой, чем всё остальное. Холмс потупленным взглядом смотрел на катастрофу перед ним.       — Я его сдал полиции. — хрипло отозвался Ватсон, слегка от волнения дергаясь в кресле — Ну, врача. Не выдержал всего этого. — добавил он, подумав, что Шерлок не совсем понял недавнее признание — Продажа наркотиков и соблазнение пациентов до шестнадцати лет — это какой вместе срок?.. — но детектив не отозвался на вопрос, отчего бывшему военному врачу стало как-то неприятно и жутко — М-можешь сказать?       — А сам в тюрягу не боишься… Схлопотать? За… — голос самого умнейшего человека Англии сейчас казался столь ломким и неуверенным, как у мыши — Прием наркотиков?       — Когда полиция за мной приедет, я, скорее всего, умру. Или у них в участке. — отчаянно шутливо сказал больной, потому что смерть всё равно пугала — Или на суде.       — А на суде скажешь, что трахался с врачом за «лекарство»?       Джон поднял взгляд.       В обычной обстановке Шерлок бы такое сказал пониженным голосом, но с раздражением. Или громко и озлобленно. Сейчас же не было ни того, ни сего — только грусть в первородном виде с нотками замешательства.       — Если доживу. — лаконично бросил мужчина, бесполезно пытаясь рукавом оттереть кровь под нижней губой.       — А ты хочешь? Дожить? — прошептал Холмс, поддавшись вперед.       — Зачем… — появился ответ сразу же без конкретики, и бабочки поползли по стенкам легких. Сейчас это даже успокаивало — Я не знаю сколько мне осталось, Шерлок. Мне уже ничего не поможет.       — А кто стал причиной?.. — это что, слезы в уголках глаз?       Сейчас лицо детектива было чересчур близко к лицу больного. А бабочки стали раскрывать свои крылья. Джон знал, что даже сейчас не скажет правду, когда так близок к смерти — поэтому решил соврать, что тот, в кого он влюблен, нет в живых. А ведь Шерлок действительно сейчас казался мертвым.       Но Ватсон не успел ответить, потому что неуверенный, нежный и поверхностный поцелуй не дал ему этого. И сейчас было так обидно, что он не успеет сыграть ему на скрипке, как он и задумывал. Зато умирать теперь будет приятнее.       Губы стали холодными. Бабочки умерли.