Я тоже

      У Елены глаза Наташи, и Клинту почти физически больно смотреть на нее. У него в груди тлеет тихое пламя воспоминаний, и от ее слез – и от его собственных – это пламя разгорается лишь сильней. Он никогда не видел Наташу плачущей, и он понимает, что сейчас перед ним совсем другая женщина, но образы накладываются друг на друга, сливаются за пеленой выступивших слез – и правду становится почти не отличить от домыслов.       Тело саднит от тяжелых и метких ударов Елены, от льда под ногами поднимается неприятный пронизывающий холод, разгоряченная дракой кровь пульсирует в венах. Клинт смотрит в сторону, на языке у него все еще горчит собственная исповедь, та горькая правда, которая всегда была с ним, но которую он никому не открывал. Не потому, что не хотел, а потому, что слов, подходящих для нее, кажется, не существовало. По крайней мере, до этого момента. Теперь он наконец смог пересилить себя, собраться с духом и облечь в слова все, что лежало на душе. Теперь правду знала еще и Елена.       Клинт действительно думал, что она не поверит ему, что останется при своем мнении и без дальнейших разбирательств убьет его. Хотя бы просто для острастки, потому, что так ей станет немного легче. Но она неожиданно поверила. И теперь стояла перед ним с опущенными плечами, куда более расслабленная, с открытым лицом. Теперь она предстала перед ним просто женщиной, потерявшей свою дорогую сестру.       – Я так люблю ее, – сквозь слезы произносит Елена, словно признаваясь через Бартона в своих чувствах к Наташе, и он не может не посмотреть ей в глаза после этих слов.       Где-то в глубине души он вдруг завидует ей, ведь как сестра она сколько угодно может признаваться в любви к Наташе, и никто никогда не скажет ей ни слова. Клинт тоже мог бы. Правда, мог бы. Если бы за этой фразой не скрывалось нечто большее, то негласное, что они с Наташей столько лет хранили между собой во взглядах. Только во взглядах, ведь ни на что большее права у них попросту не было.       Конечно, никто не мог бы заглянуть в душу Клинта и увидеть там скрытую истину… Да и само это чувство со временем обратилось в нечто другое, более теплое и вечное. Вот только сам он – будучи женатым и порядочным семьянином – вряд ли смог бы остаться прежним, произнеся эту фразу вслух. Поэтому даже сейчас, когда Наташи уже не было на этом свете, и когда его слышала лишь одна ее сестра, он все же смог позволить себе лишь…       – Я тоже.       И ему отчего-то кажется, что Елена где-то в глубине души понимает то, что он хотел сказать. И принимает. И ему становится чуточку легче на сердце. В конце концов, ему действительно оставалось лишь одно – подтверждать чужое «я люблю ее», не смея сказать это от себя лично. Давным-давно они негласно решили так с Наташей, и сейчас уже ничего нельзя было изменить.       Разве что на языке теперь была не горечь – легкая сладость. И толика соли от слез.       «Я тоже».