Лихорадка

Это вспарывает его обоняние мгновенно. К тому времени, как Хакс прибывает в его каюту, стены уже насквозь пропитаны запахом. Запахом, которому здесь не место, и который он чувствовал так давно, что воспоминания уже полупрозрачны и зыбки: животный, грубый мускус — что-то дикое, первобытное. Естественное, но одновременно столь чуждое. К этому времени, уже на самом воздухе лежал отпечаток бушевавшей в чужой крови лихорадки. Зарождающегося безумия, готового сорваться на любом, кто окажется рядом. Хакс проигнорировал почти инстинктивное желание выйти: запах отчетливо говорил об еще одном альфе, и этот альфа был в гоне. Подавители в его собственной крови едва ли помогали против этой дикой смеси. И все же Хакс почти благодарил их, когда осознал, что чувствует висящий в каюте Рена запах лишь отчасти — они приглушали, стирали для него аромат чужих феромонов, что стремительно свели бы с ума любого, кто был не на препаратах. И не важно — альфу или омегу: при нынешнем состоянии Рену должно быть все равно, что получить — жестокую схватку или точно такое же спаривание. Он с брезгливой тщательностью переступил крошево осколков и прошел вглубь комнаты. Апартаменты Рена ожидаемо были в хаосе: от личной консоли остались лишь вытянутые и грубо выдранные пласты металла, стены оказались испещрены следами от светового меча, похожими на огненные траншеи, пол же был усеян кусками лопнувшего транспаристила, необъяснимо откуда взявшегося. Хакс был бы рад оказаться в любом другом месте, кроме этого, но личное поручение Верховного лидера — надо признать, довольно унизительное — не оставляло ему выбора. Так знакомо, и так отвратительно. Раздражение возрастало. Оно продолжало вспыхивать где-то в горле, когда он не находит Рена ни в личном кабинете, ни в спальне, с небрежной отрешенностью оглядывая развороченную в ярости кровать. На какое-то мгновение Хаксу кажется, что в каюте никого нет — слишком тихо, особенно для Рена. Особенно для Рена в гоне. Но когда он входит в освежитель — единственную оставшуюся комнату — то понимает, почему было так неестественно тихо. Рен лежал на дне открытой душевой. И дышал тяжело, с усилием, словно бы утомленный висящем над ним долгие часы палящим солнцем. Он оказался обнажен по пояс, и его грудь то стремительно вздымалась, то так же быстро опускалась, когда изнуренный лихорадкой Рен свистяще выдыхал через приоткрытой рот. Его кожа не изменила своей характерной бледности — альфы в гоне горели всегда лишь изнутри и никогда снаружи, но даже находясь на другой стороне освежителя, Хаксу отчетливо казалось, что от Кайло веет горячим воздухом. Словно ветер в пустыне, он почувствовал, как в его лицо бросился жар. Хакс прищурился, почти ожидая услышать возмущенный возглас или гневный, оскорбленный окрик — это было бы так в духе Рена. Но Рен молчал. Молчал и лишь смотрел на него. Глаза его были черными, как неограненный обсидиан, под тенью опущенных ресниц. Взгляд его приобретал ясность лишь в определенные мгновения, и так же быстро вновь покрывался пеленой, делаясь бездумным и блуждающим. Ни с чем не сравнимое зрелище. — Рен, — учтиво поприветствовал он, замирая на входе. Но тот никак не отреагировал. Темная бровь едва заметно дернулась вверх, будто в привычной ему саркастически-издевательской манере. — Можете не отвечать. Я вижу, что ваше состояние едва ли позволяет вам здраво мыслить. Его неторопливые шаги эхом разносятся по комнате. Хакс идет вперед спокойно, но настороженно — как настоящий альфа. Наслаждаясь зрелищем перед собой, осязаемой и ощутимой беспомощностью. Вблизи Рен казался еще более изнеможденным. Разрушенным. Потерянным. Словно пребывая между бодрствованием и обмороком, как тогда, тяжело раненный, в вечных снегах Илума. Но это зрелище сейчас столь же обманчиво, сколь и правдиво. Хакс видит усталость, но чувствует и не утихнувшую лихорадку. Она все еще здесь, горит в его теле, искрит в воздухе. — Верховный лидер объяснил мне вашу ситуацию. Подавители стирают влияние гормонов, без них — пропадает источник эмоций, они же в свою очередь — источник Силы. Как неудобно, надо признать. Рен продолжил наблюдать за ним, полуприкрыв глаза и безвольно уронив голову на стену. — Но вместе с этим он выразил мне опасение, что ты потратишь необходимую тебе ярость впустую, — продолжил Хакс. — В твоем случае гон бесполезен. Нам и так потребуется полностью заменить твои апартаменты, а это очередные траты. Траты, которых можно было избежать. Хакс задумчиво повертел в пальцах емкость от стимулятора, и поднял руку выше — так, чтобы Рен видел. — Транквилизатор, — пояснил он. — Не мое решение. Я бы с радостью оставил тебя мучиться и дальше, но Верховный лидер знает, на что ты способен без должного контроля. Но ты бы не подпустил к себе меддроида, не так ли? Еще шаг, последний — и голенища его сапог почти упираются в край душевой. С такого расстояния Хакс мог услышать его дыхание — почти поверхностное, перемежающееся хрипами. Рен выглядел больным, и казалось, что лихорадка, засевшая у него глубоко внутри, действительно не что иное, как проявление болезни. Но природа всегда была жестока: ей ничего не помешало обречь омег на иступленные течки и жажду, а альф — на болезненный гон и лихорадку. Хакс мимолетно подумал, что ему повезло — время оказалось выбрано на удивление удачно. Он пришел как раз к тому моменту, когда от полыхающего пламени остались лишь жалкие угли, и в данный момент Кайло Рен выглядел так, будто у него подломятся ноги, сделай он попытку встать. И Хакс почувствовал, как отпускает опасения далеко за пределы комнаты. Напряжение, засевшее в его теле по воле инстинктов, начинало ослабевать. Он успевает заметить, как Рен приоткрывает иссохшие губы, и в это самое мгновение голос, хриплый и низкий, раздается в воцарившемся молчании: — Ты ничем не пахнешь. Это странно. Хакс вскинул брови. Он был удивлен, что Рен все еще способен говорить. — В Первом ордене все, кроме тебя, принимают подавители. Ты это знаешь. — Это так странно, — вновь повторил Рен, словно и не слыша его. Он смотрел слегка осоловело, беспомощно, будто до него доходила лишь часть чужих слов. Хакс почувствовал, как им овладело нечто хищническое, словно само только присутствие Рена — враждебного и соперничающего с ним альфы — заставляло его утрачивать рассудок. Он замечал это и раньше, множество раз в их прошлом, но здесь и сейчас, когда сама ситуация благоволила его сущности альфы, он не смог противиться, не смог удержаться. Ему казалось, он ждал этого момента все те четыре года, что Кайло Рен был в Первом ордене. Индуцированное подавителями спокойствие — вот, что его удерживало. Он наклонился, смотря на Рена свысока. Тот устало откинул голову на стену, встречаясь с ним взглядом. — Вселенная здорово подшутила над тобой, сделав альфой, Рен. Темперамент альфы в сочетании с силой твоих эмоций? Когда-нибудь это сожжет тебя дотла, но не думай, что я имею что-то против. Верхняя губа Рена слегка дернулась, словно он предпринял тщетную попытку оскалиться. — Так как чувствуется гон, Рен? — вежливо спросил Хакс. — Я слышал, что ужасно — примерно как гореть под собственной кожей. — Был бы ты настоящим альфой… — тихо процедил Кайло, — знал бы и без моей помощи. — Не всем из нас надо уподобляться безмозглым животным, чтобы быть альфой, Рен. Но у тебя хорошо получается. Собственные слова обожгли язык. Он не знал, какую цель преследовал, насмехаясь над Реном настолько в открытую. Это так напоминало собою их частые споры — те самые, по окончании которых они с удовольствием переходили на личности. Они почти перегрызали друг другу глотки в борьбе за первенство, и Верховный лидер — вот, кто действительно насмехался над ними обоими, если решил сделать их сокомандующими. Двое альф не способны ни на что другое, кроме соперничества. — А ты больше похож… — каждое слово давалось Рену с трудом, — на омегу. Хакс удержался, чтобы не закатить глаза. Кайло не раз говорил подобное. — Не каждому альфе необходимы мускулы. Мы же не варвары, право слово. Рен лениво моргнул, скользнув по его лицу бессмысленным взглядом. Глаза опять утратили осмысленность. Это лучше всего доказывало правоту его слов, но Хаксу не обязательно было довольствоваться этим именно здесь. Запах по-прежнему сгущал воздух, лип к нему, словно влажный песок, и оставаться здесь дольше положенного не хотелось. По крайней мере, насмешки и издевки утрачивали свое очарование, когда Рен их не слышал и не понимал. Хакс открыл емкость и опустил в нее шприц, набирая положенные инструкцией двадцать единиц. Ему показалось, что дыхание Рена участилось. Хакс скорее почувствовал, чем увидел его пристальный, пробирающийся под кожу взгляд. И действительно, Рен смотрел него: потерянно блуждал взглядом по его лицу, следил за движениями его руки, расслабленно отнимающей наполненный шприц. Он неуклюже и слишком резко привстал, когда Хакс сел рядом, и крупно вздрогнул, только ощутив прикосновение к собственной руке. — Боитесь уколов, Рен? — улыбнулся Хакс. — Это меньше из того, что вы уже пережили. Предплечье Рена прохладное под его ладонью. Нежно-голубая, извилистая линия вены — лишь путь, который он вынужденно проследил подушечками пальцев. Игла еще не успела проткнуть кожу, лишь нацелилась, располагаясь параллельно набухшей вене, но Рен опять вздрогнул, задрожав. И воздух внезапно стал еще гуще, чем прежде. Хакса отбросило назад быстрее, чем он успел что-либо осознать. Воздух из легких на мгновение выбило ударом, и он рефлекторно сделал судорожный, мучительный вздох. Мир померк и взорвался под сомкнутыми веками белыми искрами. И Хакс ощутил едва заметный толчок в голове — такое знакомое, но пугающее присутствие Рена в его мыслях. Его словно обожгло — наподобие жадных языков пламени, скользнувших по телу. Кожу опалило огнем — казалось, тем самым, что бушевал внутри самого Рена — а потом удушье украло его дыхание, когда на место пламени пришел жар. Не пульсирующий, а постоянно, равномерно тлеющий. Под его кожей горели угли. Снаружи на его тело опустилась неподъемная тяжесть — и давила на него, давила, пока Хакс не упал на колени, прямиком под пристальным и лишь слегка смазанным от гона взглядом Рена. Он мотнул потяжелевшей головой, но перед глазами лишь заплясали разноцветные точки. Веки отяжелели. По венам текла раскаленная лава. Он горел. Горел, но не снаружи — внутри. Где-то глубоко внутри. — Что ты сделал? — прохрипел Хакс. На лицо Рена вернулось что-то надменное, дикое. — Утолил твое любопытство, — пророкотал он. И голос не успевает раствориться окончательно, как Хакса отбрасывает снова — уже на спину, что нещадно впечатывается в холодный пол. Он не сдерживает раздраженное рычание, но ему тут же вторят — и звук, раздавшийся над самым ухом, отдаленно похож на утробный рокот. Хакс открывает глаза, только чтобы увидеть, как светло-голубой потолок освежителя затмевает внушительная фигура — громадная черно-белая тень, перекрывающая весь обзор. Кайло мгновенно оказывается рядом. Хакс рычит, хотя клубящийся в горле жар почти мешает говорить: — Снова спутал меня с омегой, Рен? Но губы Рена над ним кривятся в насмешливом, глумливом оскале. — Трудно не спутать, — нахально бросает он. Хакс уперся ладонью в его тяжело вздымающуюся грудь и со всей силы толкнул, но тот не сдвинулся с места. Рен действительно что-то сделал. Они словно обменялись: он получил его безумие, Рен — его хладнокровие. Хакса внезапно и откровенно злила эта перемена в нем: взгляд Рена опять прояснился и теперь упрямо не впадал в былую бессмысленность, в окрепшем голосе угадывались крупицы украденной Силой ясности. — Крифф бы тебя побрал! — сорвался Хакс. — Такой… — шепча, оборвал его Рен, — холодный альфа. Неприступный. Воздух между ними был горячим, словно уже разогретый от сочившегося в его голосе гула нетерпения. — Нетронутый, — лихорадочно продолжал Рен. — Всегда под контролем. Спокойный, как бета. И худой, как омега. Что же осталось от альфы? Лишь одно название. Хакс ощетинился. Слова, что он слышал с самой Академии, подстегивают его, кидают в какую-то совершенно иную пучину безумия. Его уже почти не заботит, что он лежит на полу — абсолютно унизительно, не заботит, что альфа, тем более, Рен, нависает сверху, отчетливо занимая доминирующее положение — еще более унизительно. Но в глазах Рена, как и в словах, мерцает пугающее, абсолютно неуместное вожделение. Кровь воспламеняется от одного только вида. Он сжимает пальцы на шее Рена, и внезапный стон, который тот издает — низкий, хриплый — Хакс чувствует сквозь ладонь. Чувствует, как тот судорожно сглатывает, чувствует вибрацию в недрах его горла. Видит, как расширяются его зрачки — бездна, в которой он вот-вот утонет. Утонут они оба. — Найди себе омегу, — прорычал Хакс. — Верховный лидер поощряет твое неповиновение, но я не стану. Бездна напротив ширится, словно неумолимо накатывающий прибой. Хакс чувствует, как назойливый жар вытягивает из него еще больше безрассудных слов. — Но я буду очень удивлен, найди ты себе пару, — выплевывает он, и сильнее сжимает пальцы. — Ты же убьешь ее. Сломаешь. Единственное, что ты умеешь. Но Рен с абсолютно отсутствующим взглядом отнимает его ладонь от своей шеи и прижимается губами к запястью, и Хакс внезапно не смеет ее отдернуть. Он ощущает биение собственного пульса на его губах. — М-м-м, — неопределенно гудит Рен, и Хакс чувствует это на своей коже. — Омегу, верно. Хакс слабо прищуривается, вызывающе приподняв подбородок, и в груди, под плотным слоем кителя, опять разгорается пламя. Новоявленная жажда теснится где-то глубоко в костях. Она не кричит, но шепчет — беспрестанно, не замолкая. Нет сил говорить, нет сил слушать. Челюсти сводит от желания впиться клыками в чужую шею — оставить брачную метку, разодрать пульсирующие под кожей артерии, смягчить резкий укус в интимный поцелуй. Что угодно, уже не важно. Хакс практически не осознает, что подобные мысли абсурдны. Преступны. — Дерзкую, — бормочет Рен, — и неуступчивую. Его дыхание опаляет кожу запястья не хуже огня, и словно оставляет ожоги. — Самодовольную. И яростную, — тихо продолжает Рен, взгляд в очередной раз затуманивается. — Я еще не решил. Может, все вместе. Лицо склоненного над ним Рена в синевато-голубых бликах освежителя. Его глаза поверх прижатой к губам ладони вновь лихорадочно блестят. Хакс осознает, что теряется на какие-то мгновения в горячем мареве, проваливается куда-то вниз, в обжигающее пекло, и когда выбирается из него, взгляд Рена вновь поглощает пустота. А вместе с ней и животное, слепое желание. Хакс неосознанно бросил на себя взгляд в одной из узких зеркальных панелей. Он оказался внезапно заворожен разворачивающимся зрелищем. В ярком отражении зеркал Рен нависает над ним, тяжелый и неукрощенный, и его руки ловят в своеобразный капкан. Лихорадка стекает с самой его кожи, она с оттенком безумия и с привкусом пепельно-серого дыма, и она льнет к Хаксу, словно помечая его как потенциального партнера. А потом Кайло низко опускает голову к его шее — угольно-черные кудри рассыпаются на темной ткани кителя, щекотливо дотрагиваются до линии челюсти — и вдруг шумно втягивает воздух. Старается уловить запах, и не может. Хакс замер. Сердце стучало где-то в затылке, стучало в горле, и с тем же сумасшедшим ритмом билось в резко стесненной испугом груди. Это неправильно. Это было неправильно. Но лихорадка Рена расплескивается вокруг, отравляет воздух, и он понимает, что прижимается ближе, хотя должен, обязан был оттолкнуть. Гон Рена, казалось, вот-вот запустит его собственный, несмотря на подавители. Хакс вздрагивает. Захотелось поддаться, захотелось укусить мелькнувшую за волосами открытую линию шеи. Хотелось подвинуться ближе, чтобы разделить с Реном его собственный жар. Это было неоспоримой истиной, тлеющей где-то посреди его беспорядочных мыслей — ужасающей и совершенно недозволенной, словно предательство. Худшее из всего, что он только может представить. Нет, он не станет потворствовать безумному интересу Рена. Не станет, даже если придется умереть. Не станет. — Так много сожалений, — вдруг пробормотал Рен. Его ресницы подрагивали, словно ему было тяжело держать глаза открытыми. Кайло устало свесил голову, и следующие секунды просто дышал — глубоко, судорожно заглатывая распаленный между ними воздух. Пережидая мучительно долгие мгновения смятения. А потом опять поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. Хакс не успевает ничего осознать. Рен отчаянно притирается бедрами, и в одно мгновение все потеряно. Хакс осознает, как из него вырывается беззащитный, совершенно недостойный альфы звук — всхлип напополам с тонким и пронзительным скулежом. И Рен поспешил отозваться на этот невольный зов. Все в миг теряется: кажется, Хакс чувствует, как ледяной пол остужает кожу внезапно обнаженных плеч, он слышит треск ткани, с которым беспощадно расходятся швы. Воздух густой, тяжелый и моментально липнет к коже. Хочется вздохнуть, но не выходит, дыхание застревает где-то в легких. Рен рычит, и он рычит тоже, вновь вцепляется рукой в его горло, взмокшее и вибрирующее, но этот жест не останавливает ни Рена, ни его самого. Хакс отдаленно чувствует, как по его бедрам ползет жар — и это не лихорадка, не помешательство. Это широкая ладонь Рена, что торопливо скользит по его коже, и глубже, дальше, пока не звенит пряжка ремня, пока не сползает бесстыдно ткань. И кожа словно взрывается снопами ярких искр. Лихорадка заставляла Хакса гореть заживо. Под тонким слоем кожи, в толще напряженных мышц словно полыхало пламя, и не оставляло ему ничего другого, кроме как извиваться и отчаянно пытаться сорвать прилипающую к телу одежду. Ему было душно, ему было жарко. Он цепляется ногами за бедра Рена, и тот склоняется ниже, невозможно ниже, пока его дыхание не опаляет шею. Губы, касающиеся его кожи, и не холодные, и не теплые — от их касания лишь возвращается былое безумие. И вот оно — горячее, и рождает в их груди утробный рокот. Хакс словно услышал щелчок переключателя — и в то же мгновение кинулся на Рена, чувствуя, как его опалило необъяснимо откуда взявшейся волной жара. Он шумно выдыхает и кусает чужое плечо, и острые клыки прокалывают кожу, губы тут же едва ощутимо омывает теплая и вязкая влага. Кайло приглушенно стонет, и несколько секунд они просто раскачиваются, сплетенные телами воедино — оглаживая живот, бедра, стремительно вздымающуюся грудь, лихорадочно притираясь кожа к коже, пока желание не перерастает в зудящее под кожей вожделение, а оно — в яркую, ослепляющую страсть. Их схватка была похожа на спаривание, и наоборот, оно само — напоминало сражение. Наверное, хуже всего то, что он видит лицо Рена. Хакс видит его, охваченное похотью и жаждой — то, как приоткрываются его распухшие губы, как этот красный рот порывисто глотает воздух, словно задыхаясь, и то, как этот криффов гон забирает последние крупицы осмысленности из взгляда. Он словно в неумолимом течении горной реки, быстрой и шумной, и столь стремительной, что не успеваешь вынырнуть, не успеваешь вздохнуть. Течение несет его, и с этим ничего невозможно сделать. И Хакс окончательно закрывает глаза, когда Рен наконец-то целует его. Это его личное падение. Остаются лишь ощущения, не мысли: чужое тело дрожит, и он дрожит следом, мощные бедра прижимаются к его собственным, меж разведенных ног, но он только вскидывается навстречу, прижимается ближе. На несколько мгновений жаркое марево вокруг пронзает внезапная боль, но Хакс почти не чувствует ее — не тогда, когда прикосновения к его телу продолжают доводить до исступления, а жар лихорадки беспощаден, как смерть. Он слишком погружен в ощущения, чтобы беспокоиться. Только Рен становится еще ближе, невозможно ближе, и низкий гул, проносящийся по коже, оказывается еще одним стоном, едва слышным и интимным, сокровенным. А потом Рен превращается в единый ритм. Он двигается сильно, ожесточенно, его толчки четкие и идеально выверенные, с короткими промежутками и икрящимся, доводящим до экстаза удовольствием. Он целуется самозабвенно, жадно и иногда промахивается: скользит губами где-то рядом с его ртом, ведет к щеке, скуле, и дальше — к уязвимо обнаженной шее, выставленной напоказ. Лихорадка только подгоняет его, гормоны в крови продолжают подпитывать потребность. Сильный, гибкий, сплетенный с ним в одном ритме — таким Кайло идеален. Хакс крепче сжимает ноги вокруг его бедер, и в еще одном его рычании слышно все — досада, боль, удовольствие. Все было так непривычно, чуждо, и альфа в нем отчаянно, но тщетно требует другого: овладевать кем-то самому, самому оставлять на теле метки, сделать так, чтобы на чужой шее расцвела кроваво-красная брачная отметка. Эта жажда так же сильна, как и огонь в крови — она скребется в горле, ломит челюсти, и стекает вниз, куда-то в центр груди. Он чертит на спине Рена алые полосы, и Рен оскаливается, а его бедра сбиваются с ритма. Взгляд, темный и пронзительный, становится совершенно алчным. Кровь появляется быстро. Сначала Хакс кусает его сильнее, чем следовало бы — до отпечатков его тупых зубов, полуаркой остающихся на коже. У основания напряженных жил открытой шеи, прямо там, где бьется пульс, и Рен прерывисто выдыхает, так близко и неосознанно подпустив к себе смерть. Потом — плечо, предплечье. И алые полосы уже не только на спине — они бороздят напряженные бедра, спускаются вдоль шеи, стремительно набухают, словно раны. Кровь срывается с его тела на пол и самого Хакса: она теплая, но почти не чувствуется — не в том жаре, в котором они оба горят заживо. И Рен то рычит, то срывается на шипение. Кровь повсюду. Белый пол местами в багрово-красном. Помешательство в какой-то момент становится еще сильнее. Но только на миг. Хакс слышит, как Рен стонет — протяжно и низко, и так близко, что пару черных прядей щекотливо скользят по лицу. Слышит, как в ушах шумит кровь. А потом срывается сам, достигая пика — и это напоминает падение с обрыва. Несколько мгновений он парит в блаженной пустоте собственной головы, а потом все начинается заново.

***

Его будит назойливый писк коммуникатора. Когда он просыпается, то без понятия, сколько прошло времени. Хакс стонет, когда сведенное судорогой бедро отдает тонкой болью, и приподнимается на руках, мутным взглядом обведя окружающий его хаос. Зрение слегка затуманено, но на белоснежном полу отчетливо очевидны и красная кровь, и черная форма — своя и чужая. Мысли возвращаются постепенно и неспешно, все еще пробуждаясь ото сна, но это не мешает Хаксу проклинать ту злополучную минуту, когда он зашел в апартаменты Рена. К его сожалению, он опоздал с этим на много часов, но даже от запоздалой вины становится немного легче. Он находит коммуникатор во внутреннем кармане того, что еще недавно было его кителем. Пальцы слушаются неохотно. Они стянуты засохшей кровью, и под краями ногтей все еще прослеживается красный. Отвратительное ощущение. Хакс равнодушно отклоняет вызов и медленно оглядывается назад. Лицо Рена такое юное, такое молодое во сне. Он еще не проснулся, но даже в том, каким безмятежным был его сон, угадывалась усталость, словно гон только сейчас впервые за долгое время позволил ему заснуть. Хакс заторможено кладет ему на лоб ладонь. Кожа под ней оказывается сухой и прохладной. Это ничего не дает, но он чувствует — даже по воздуху, освободившемуся от тяжести феромонов — что все позади. Лихорадка спала. Еще бы она, крифф, не спала. В конце концов, Кайло получил, что хотел. — Крифф бы тебя побрал, Рен, — шепчет Хакс. Но в голосе нет ненависти. Хакс оставляет его там же. Только перед этим находит закатившийся к стене шприц с транквилизатором, и вводит Рену половину от имеющейся дозы. Так, на всякий случай. Кайло стоило бы хорошо выспаться после такого. С тем, чтобы привести в норму взбудораженные гормоны, Рен уже справился сам, пусть и с его помощью. Одеваться больно — все тело болит, и ноющая боль сопровождает каждое его движение. От кителя не осталась ничего, кроме нескольких грубо изорванных лоскутов, и Хакс неодобрительно поджимает губы, когда приходится довольствоваться одной лишь рубашкой. В конце концов, он был рад, что уцелело хоть что-то, включая потрепанные галифе. Хакс мимолетно касается шеи и удостоверившись, что Рен не был настолько безумен, чтобы оставить брачную метку, слегка облегченно выдыхает. В груди в этот момент что-то отстраненно ноет. И когда Хакс делает всего несколько шагов к выходу, то вновь оглядывается. Обо всем этом стоило хорошо подумать.