Первый и последний

Когда меня спрашивают о нем, мне всегда страшно. Страшно вспоминать насколько я счастлив был и счастье свое сберечь не смог. Я всегда тепло так улыбаюсь, будто мое сердце уже зажило и нет на нем больше уродливых рубцов и шрамов. Когда я вспоминаю о нем забываю себя настоящего, ухожу в те времена, где он со мной. И сейчас также делаю. —Мы были знакомы с третьего класса, сидели за одной партой, списывали друг у друга, — улыбаюсь, вспомнив как он списывал домашку на перемене ужасно злясь на свою лень. —И любили мы друг друга с третьего класса.

***

В класс зашла наша классная руководительница под ручку с мальчишкой с большими черными глазами. Он смотрел на нас всех боязливо что-ли, жался к учительнице, на что та улыбнулась и представила его. Мою первую и последнюю любовь. —Знакомьтесь, ребята, это Чонгук, теперь он будет учиться с вами. Чонгук. Его имя на ребрах моих навеки. —Чонгук-и, представься, — говорит учительница. —Ну, не бойся малыш, тебя не обидят. Чонгук тогда сказал, что любит банановое молоко и математику, еще и улыбнулся так мило. Его кроличья улыбка рисуется на моих глазах, что я бы подумал, что он тут, со мной. Помню, он робко так прошёл в класс и сел рядом со мной. Я смотрел на него и я даже подумать не мог, что вот он, мальчик с оленьими глазами, будет самым важным человеком в моей жизни. Мое маленькое сердце не понимало, что другое, такое же маленькое сердце бьется в таком же ритме. И я даже не побоюсь сказать этого, именно с того момента наши сердца забились в унисон. Мы росли. Но так же сидели за одной партой и списывали друг у друга. Годы шли, а мы все так же дурачились на переменах, шли обедать вместе, готовили проекты вместе, ходили в дома друг друга, сбегали со скучных уроков в парк, где кормили голубей и катались на велосипедах. В пятнадцать у Чонгука начал проявляться запах, сильнее чем раньше. Я ж не знал, что у омег бывают течки, совсем зеленый был, а Чонгук все ластился ко мне, обнимал, просил не оставлять его. Под тусклым светом луны, что просвечивалась сквозь шторы, я впервые коснулся его губ своими. Мой первый и последний. Чонгук тогда удивился, но ответил на мой скомканный первый поцелуй. Помню, мы после стеснялись. Дураки. Знали бы, что поцелуев наших трафик закончится, целовались бы вечность. На выпускном мы были словно звезды. Сияли от счастья, оттого, что друг у друга есть мы. У Чонгука красный аттестат с отличием, а у меня три четверки. Мы кружились в танце, желая этот миг продлить, хихикали и ломано целовались, пока я тонкую его талию держал крепко-крепко, а он пальцы запускал в мои кучерявые волосы. Я в тот миг был счастливее всех на свете. И если бы знал, что наших поцелуев трафик закончится, целовал бы тебя вечность. В университет мы поступили один. Я на юридический, Чонгук на экономический. Математику любил, помните, да? До чертиков любил. Решал свои эти задачи, хмуря свои до одури красивые брови, кусая свои сладкие уста, а я сидел всегда напротив него и кусал свои, мечтая поскорее коснуться родных губ своими. Чонгуку исполняется восемнадцать. С его друзьями устроили сюрприз. Отправили его купить какую-то штуку, уже не помню какую, но суть не в этом. Он уехал, а мы украшали нашу, пока ещё съёмную, квартиру шарами, готовили кушанья, подарки готовили. Провозились мы до вечера, знатно устали, но счастливы, что успели и сделаем приятно для важного для каждого из нас человека. Чонгук тогда так ярко улыбался, аж сердце щемит от нежности. Когда все ушли, подарив свои подарки и сказав все самые теплые слова, оставив лишь нас вдвоём, мы, как дурачки, танцевали на кухне под Ed Sheeran-Perfect. Я своим совсем не мелодичным голосом пел для него, а он сидел и хихикал надо мной. Как же мы были счастливы. Я тогда подарил ему кольцо, сделанное своими руками, с гравировкой наших инициалов. Помню, Чонгук тогда плакал, а я успокаивал его обнимая и качая в своих руках. В ту ночь мы впервые отдались друг другу. Безвозмездно и навсегда. Я помню его тихие стоны, его трепетные: люблю, люблю, люблю, люблю. Я любил его сильнее. Мы перешли на второй курс. Особо ничего в наших отношениях не менялось, мы жили вместе, посыпались вместе, готовили завтрак лениво целуясь, из-за чего большинство наших завтраков сгорало. Мы уезжали домой вместе всегда. Но в ту среду я почувствовал себя плохо и уехал пораньше. Придя домой я сразу лёг спать. Проспал я тогда долго, а проснувшись Чонгука дома не обнаружил. Уже стемнело, а моего мальчика все не было. Я тогда изрядно перепугался. Начал звонить ему, а он, дурак, не брал. Оказалось, он приглянулся альфе первокурснику, и тот, увидев, что его никто домой не провожает сегодня, решил, урод, к нему подкатить. —Он поцеловал меня, Тэхен. — сказал тогда Чонгук со слезами на глазах. —Я чувствую себя грязным. Вы не подумайте, нет, это не конец нашей истории. Я успокоил своего мальчика, шептал, что он не грязный, что любим, что красив, он самое ценное, что есть у меня. В ту ночь я снова слушал его сладкие стоны, ловил его стоны губами, считал его ребра. Как же я любил его стоны. И люблю. На следующий день я от злости на того первокурсника сидеть на месте не мог. После лекций я, как ошпаренный побежал на его факультет, а найдя его избил. То есть, дал понять, что мой омега только мой и прикасаться к нему — дело гиблое. Чонгук меня тогда отругал, и тихо плача клеил мне пластыри, оставляя целомудренные поцелуи на моих костяшках. Подходит к концу мой рассказ, а вы, пожалуйста, не плачьте. Чонгук не любил, когда люди плакали, он дарил им улыбки, свет. Он обожал разговаривать. Он обожал весь мир. Он был миром. Моим. И навсегда им будет. В один день мы зашли в кафе купить наши любимые пирожные, стояли в очереди, смеялись, обнимались, вдруг Чонгук мой падает в мои объятия. Я его трясу, волосы его с лица убираю, а он не откликается. Не понимаю, что произошло. Я начинаю рыдать, прошу его открыть глаза, ответить мне, обнимая крепкого-крепко. В тот день я узнал, что такое страх. Я не мог ничего поделать со своими слезами, со своими просьбами открыть глаза. Чонгук все лежал в моих руках безмятежный и такой же красивый. Скорая увезла его слишком быстро. Я ничего понять не смог. Я потерял свой главный ориентир в жизни, я не знал куда мне идти. Я вызвал такси и всю дорогу проплакал. Таксист даже пожалел меня, не стал брать мои деньги, хоть я и настаивал. Врываюсь в больницу, пытаюсь уловить любимый запах, ищу его глазами бешеными. Мне говорят, что он в палате, номер его палаты был 320. 320—отныне ненавистные мною цифры. Захожу тихо, вижу, мой мальчик лежит совсем бледный, такой крохотный и беззащитный. Сажусь на постель, смотрю на него спящего и страх пробирается под кожу. Понимаю, что могу его потерять и плачу, снова. Перебираю родные, черные кудри, целую костяшки пальцев, глажу родные черты лица. А сердце мое чуяло. В унисон биться скоро не с кем станет. Чонгуку продиагностировали рак головного мозга. Я был не в себе от несправедливости. Я кричал на врача этого очкастого, я рыдал перед ним, на колени вставал. Я был готов отдать свой мозг, свое сердце, да все, что угодно, но я не подходил. Не подходили ни родители Чонгука, ни мои, никто не подходил. Будто мой мальчик так и планировал. Взять мое сердце и навсегда себе оставить. Навсегда разбить. К Чонгуку я ходил каждый день. Я каждый день целовал, обнимал, я его отпускать совсем не был готов. Мы говорили, очень много говорили. Чонгук пытался казаться спокойным, но я ведь видел его глаза. Я видел в них боль. Я бы боль эту себе забрал. Я бы тебе всего себя отдал. День за днём моему мальчику становилось хуже. Он меньше улыбался, не ел, не двигался. Он спал, когда я решил, что хочу, чтобы он был рядом. Был дома. Да, нам тогда подарили квартиру. Чонгук планировал его обставить, мы рисовали нашу квартиру, выбирали, а тут бам, и все наши планы рухнули. Рухнули мы Чонгук согласился быть дома. Я забрал его непременно. Обустроил нашу комнату так, как он хотел. Светлые тона, огромный телевизор, кровать на четверых. Чонгук хотел собаку, а я кошку. И в этой огромной кровати лежал мой мальчик. Бледный, крохотный, беззащитный. Я лежал с ним днями напролет, говорил как люблю, но мои слова были бессильны. Лишь в этот гребаный раз мои слова оказались пустыми. Я никак не мог показать ему эту любовь, не мог отдать. Но я бы правда все отдал бы, правда. Ты же мне веришь?

***

—Его тепла так не хватает, — плакал я. —Улыбки не хватает, его запаха, его теплых взглядов, его присутствия. Его так не хватает. — мой единственный друг, сидя передо мной был в шоке. Я после Чонгука стал тем самым ледяным начальником, который требует во всем идеала. —Тэ, мне очень жаль. —Намджун выпивает виски, что стояли на столе. —Прости, что спросил. А мой мальчик ушёл первого июля, когда на улице сияло солнце, когда птицы рано утром щебетали, а я проснулся, обнимая замерзшее тело. Я сразу понял, что моему сердцу в унисон биться больше не с кем. Я целовал его холодные плечи, обнимал, как можно сильнее и ронял слезы ему на макушку. Мой мальчик так и не узнает, что я хотел сделать его своим мужем в это утро. Так и не узнает, что я навеки только его. Мой первый и последний. Навеки твое имя у меня на ребрах опечаталось. Прошло восемь лет, а все еще помню во что ты был одет в нашу первую встречу, что любишь банановое молоко и не любишь, когда люди плачут. А я все плачу по тебе и успокоить раненное сердце не могу. Прости, что плачу. Прости, что несчастен, хоть ты и просил найти себе другого. Ты мой первый и последний. И наши сердца навеки в унисон.