Одержимый

      Воздух сотряс мощнейший взрыв. Владимира отбросило взрывной волной на пару метров от того места, где уже начал загораться сарай. На какой-то миг молодой человек потерял сознание. Практически сразу очнувшись, Владимир сперва не понял, что творится вокруг, и лишь через пару минут голову молодого человека посетила пугающая мысль: все ли в порядке с Зоей, не пострадала ли она?       — Зойка, — не очень громко, не в силах кричать, позвал Владимир. — Зойка! Ты где?       Голова безумно болела. Кое-как поднявшись и стараясь не обращать внимания на боль, которая то отдавала в виски, то будто стучала изнутри по черепной коробке, то будто шевелилась в районе темечка, то била в затылок, молодой человек глупо посмотрел на горящий сарай и крикнул:       — Зоенька! Деточка! Ты где? Сгоришь же!       Последние слова, брошенные будто невзначай, испугали Владимира, и он подошел к сараю, явно намереваясь зайти туда и попытаться вытащить любимую супругу, как неожиданно для себя увидел Зою, лежащую без чувств неподалеку от горящего здания.       — Зоенька, Зоенька! — обеспокоенно начал говорить молодой человек. — Зоенька! Вставай! Мне тоже плохо, но лежать нельзя. Нельзя лежать на снегу, вредно, для здоровья опасно! Да и кто знает, вдруг этот сарай шибанет тебя, доска отвалится и все — кирдык! По голове попадет!       Однако Зоя никак не приходила в себя. Недолго думая, Владимир поволок супругу за плечи, попутно размышляя о том, что за пальто тащить было бы куда удобнее, после чего с какой-то идиотской полуулыбкой посмотрел на суетящихся пожарных, которые уже были возле горящего здания, и зачем-то сказал:       — Спирт варил. Самогон, то есть. Взорвался, мать его. Загорелся, то есть.       Однако никому не было дела до слов молодого человека. Посмотрев на супругу, Владимир начал легонько бить ее по щекам.       — Зойка, Зойка, подъем, подъем! — тихо, но четко говорил Владимир. — Зойка, подъем! Застудишься на снегу валяться! Зойка! Подъем!       Вдруг в голову молодого человека пришло детское воспоминание: когда он был в гостях у бабушки с дедушкой, у соседей в этот день выносили покойника. Не очень пожилая женщина, потерявшая не слишком любимого мужа, к которому она очень привыкла, стояла возле домовины [1] и трясла покойного то за ногу, то за плечи.       — Ваня, Ваня! Хватит лежать, хватит! Ты меня всю жизнь лежебокой называл, а сам взял и разлегся! Подъем, подъем, вставай! Сколько можно-то валяться без дела! Скотина не накормлена, птица не напоена, а он разлегся тут!       Соседи с некоторым усилием оттащили несчастную вдову от гроба, после чего увели в дом. Владимир, в этот момент наблюдавший за похоронами через щель в заборе, тоже поспешил незаметно отползти на четвереньках в заросли малины, чтобы не быть замеченным, ведь, как всегда говорил отец, приличные люди никогда ни за кем не подглядывают, и заодно подкрепиться спелыми ягодами.       — Зойка, — куда спокойнее и утвердительно произнес Владимир. — Теперь твоя очередь делать мне больно. Ты, поди, не один день из-за моей гибели плакала.       Молодой человек усилием воли заставил себя успокоиться.       «Как деревенская баба», — подумал Владимир и трясущимися руками начал щупать пульс на руке жены.       Пульса не было, руки тоже были холодны как лед.       «Так зима же, замерзнет еще, — подумал Владимир. — Это я хоть чуть теплее одет».       Молодой человек попытался приподнять жену, но, даже не встав, покачнулся и чуть было не упал. Владимир посмотрел в сторону сарая — казалось, пожар уже был потушен, а если что-то еще дотлевало, то дом от этих углей точно бы не загорелся.       — Помогите в дом занести, — обратился молодой человек к проходящему мимо человеку.       Однако никто его не услышал.       «Громче говорить надо», — пронеслось в голове Владимира, однако говорить громче не было сил — язык будто прилип к нижней челюсти.       Решив, что он так ничего не дождется, молодой человек уже был готов тащить жену волоком в дом, как неожиданно для себя увидел, что на него кто-то смотрит.       «Иди сюда!» — прошептал Владимир и жестом позвал к себе смотрящего. Когда он подошел, молодой человек попытался сказать чуть громче: — Ее бы в дом и врача…       Эльвира Марковна издалека увидела столб дыма, но до последнего пыталась убедить себя в том, что это горит что-то не у них. Практически подбегая к дому, женщина увидела, что от сарая не осталось ничего.       — Что произошло? — обеспокоенно спросила Эльвира Марковна.       — Мужчина сказал, что самогон варил, — раздался голос пожарного.       Версия о самогоне, казалось, не удивила никого. Однако Эльвиру Марковну больше всего волновал вопрос, что с сыном и невесткой.       — Девочка еще была, — произнесла Эльвира Марковна. — Барышня юная.       — В доме она, врача уже позвали, — раздалось в ответ.       Женщина вошла в дом. На кровати лежала мертвенно-бледная невестка без признаков жизни, а рядом на полу сидел сын и, гладя супругу за руку, беспрестанно повторял:       — Зойка, если ты сейчас помрешь, то некому будет царя убивать. Зойка, не надо меня бросать, ты же не смогла меня бросить, когда я был виноват, вот и сейчас тоже не надо.       — Пульс есть? — спросила Эльвира Марковна.       — А кто бы еще знал? — безэмоционально ответил Владимир. — На руке нет. А трогать грудь у барышни без сознания непристойно.       Женщина увидела пустые глаза сына и ничего не сказала. Эльвира Марковна подошла к невестке, взяла ее за руку. Рука была необыкновенно холодна.       — Мы на улице провалялись не знаю сколько, — неожиданно произнес Владимир. — Я тоже холодный.       Больше мимоходом Эльвира Марковна потрогала руку сына и отметила про себя, что она куда теплее руки невестки.       — Так выйди тогда, чтобы на барышню без сознания в неглиже не смотреть, — произнесла женщина.       Владимир даже не пошевелился.       «А лучше не уходи, — подумала Эльвира Марковна. — А то устроишь еще что-то».       В том, что в пожаре виноват Владимир, даже не было сомнений. Забыв о том, что в доме еще и находятся внучки, которых тоже нельзя оставлять без внимания или с явно нездоровым отцом, Эльвира Марковна расстегнула платье Зои, расшнуровала корсет, как вдруг потом вспомнила, что до сих пор не проверила пульс на шее и попыталась что-то прощупать.       Пульс был нитевидным и практически не определялся.       — Володя, соль принеси, — произнесла женщина.       — Толку от нее, — ответил Владимир.       — Нюхательную, — понимая, что она забыла уточнить, добавила Эльвира Марковна.       — Толку от нее, — все так же ответил Владимир.       «Это сколько же я успела нагрешить в своей жизни, что теперь осталась одна с четырьмя детьми на руках?» — пронеслось в голове женщины.       Странный разговор прекратил приход врача. Стоя возле кровати, на которой лежала Зоя, и изредка поглядывая на неподвижно сидящего сына, Эльвира Марковна услышала чуть ободряющие слова:       — Сотрясение мозга. Сейчас в себя приведу. А потом пусть отдыхает подольше.       — А с сыном что? — спросила женщина.       — Да все то же самое, как пить дать! — на удивление четко ответил Владимир. — Шмякнуться не хуже Зойки!       — Тоже пусть отдыхает подольше, — сказал врач.       Тем временем врач поднес пузырек к носу Зои. Через несколько минут молодая женщина чуть поморщилась и открыла глаза.       — Вот и хорошо, теперь отдыхайте, — произнес врач.       Получив рецепт на капли, расплатившись за прием и взглянув на молча лежащую невестку, Эльвира Марковна сказала сыну:       — Володя, врач сказал, чтобы ты тоже спал.       Вечер прошел слишком насыщенно. Сперва, напуганный известием о случившемся с дочерью, в дом пришел Михаил Павлович.       — Эльвира Марковна, вот деньги, — произнес мужчина. — На лекарства и на фрукты. Завтра к вам придет Дарья. Если Дарьи будет мало — говорите, придумаем еще что-нибудь.       «Я им платить должна, я виновата, я несчастную девочку не уберегла!» — подумала Эльвира Марковна и почувствовала, что по щекам текут слезы.       — Держитесь, — попыталась как-то успокоить женщину Александра Витальевна. — Все обязательно будет хорошо!       От мысли, что она виновата, но ее не проклинают самыми последними словами, а еще и утешают, Эльвира Марковна не смогла сдержать рыданий.       — Все обязательно будет хорошо, — произнесла Александра Витальевна. — Все обязательно пройдет.       Кое-как успокоившись, женщина проводила гостей, после чего уже через полчаса была вынуждена принимать Константина Алексеевича.       — Эльвира Марковна, прошу вас принять эти деньги, — сразу же сказал мужчина.       — Не вправе обременять еще и вас своими бедами, — ответила Эльвира Марковна.       Константин Алексеевич, казалось, больше ничего не сказал. Облегченно выдохнув от радости, что собеседник оказался достаточно понимающим и избавил ее от необходимости отказываться от денег и дальше, Эльвира Марковна перебросилась с гостем парой каких-то дежурных фраз, а потом, уже практически распрощавшись, увидела конверт на тумбочке.       — Константин Алексеевич, как говорила моя мама, не выдумляйте! — воскликнула Эльвира Марковна и попыталась вручить конверт снова гостю.       — Честь имею, — ответил мужчина и, не взяв конверт, вышел из дома.       Опешив от неожиданности, Эльвира Марковна решила пересчитать деньги. Того, что принесли и Лыковы, и нежданный гость, было более чем достаточно и на лекарства, и на фрукты, и на мясо каждый день, а еще можно было не меньше месяца сидеть дома и не ходить на службу в гимназию. Однако отказываться от службы было крайне глупым занятием: сидя дома можно было полезть от безысходности на стенку, а деньги все равно нужно было бы зарабатывать, поэтому Эльвира Марковна облегченно вздохнула, что завтра ей еще не нужно никуда идти.       На следующий день, когда Дарья приготовила еду и пошла заниматься детьми, Эльвира Марковна сидела в полудреме на диване и попеременно смотрела то в стену, то в окно.       — Матушка, — рядом раздался голос Зои.       Эльвира Марковна посмотрела влево и увидела, что невестка села рядом с ней.       — Зоенька, деточка, ложись скорее, — обеспокоенно произнесла женщина. — Тебе нельзя вот так ходить, да и сидеть, верно, тоже нельзя.       — Матушка, вы уж простите, что за Володей не уследила, — с грустью сказала Зоя, ложась на диван. — Я… Я отговаривала его. А он взял и пошел. Сарай спалили…       — Да черт с ним, с этим сараем! — с жаром ответила Эльвира Марковна. — Зоенька, ты зачем оделась-то? Зачем с постели встала?       — Перед вами извиниться, — произнесла Зоя. — С Сонечкой да Сашенькой посидеть. А теперь что-то устала…       — Деточка, отдыхай! — воскликнула Эльвира Марковна. — С Сашенькой и Сонечкой Дарья сейчас.       — Папа Дарью прислал, — больше сама себе сказала Зоя, закрывая глаза от внезапно навалившейся усталости.       Ближе к обеду к матери подошел Владимир. От вчерашнего пустого взгляда не осталось и следа.       — Как ваше здоровье? Как с сердцем? — спросил молодой человек.       — Жива, — ответила Эльвира Марковна — ругаться с сыном после двух сотрясений мозга подряд не позволяла совесть.       — Хотите бить — бейте прямо сейчас, — произнес Владимир. — Виноват, не отрицаю. Плохой из меня знаток нитроглицерина. Но я вам обещаю, матушка, слово чести! Когда выздоровлю, на сарай заработаю. А потом, слово чести, из заработанных денег заплачу более грамотному человеку и куплю этот чертов нитроглицерин уже сваренным, больше собой рисковать не буду.       — Как бы ты знал, Володя, как мне хочется ударить тебя за эти слова о нитроглицерине, — вздохнула Эльвира Марковна.       — Так воля ваша, — ответил Владимир.       — Грешно на больных обижаться, — произнесла женщина. — Володя, если ты и вправду хочешь выздороветь да денег заработать, не ходил бы после… — взгляд Эльвиры Марковны проскользил по желтовато-синеватой полосе на шее сына, которая до сих пор не сошла, — после падений по дому. А отдыхал бы. Отлежался бы. Отоспался. В себя пришел.       — Зоя то ли слабее меня была, то ли ударилась сильнее, когда сарай рвануло, — сказал Владимир. — Бедная девочка…       Промолчав о том, из-за кого пострадала эта бедная девочка, Эльвира Марковна проводила взглядом сына, который вернулся в комнату и лег в постель, и пошла к внучкам.       «Детям нужна не только Дарья, но и бабушка», — подумала женщина. [1] гроб