Без вопросов

за время всех своих отношений с эндрю, нил научился не задавать тупых вопросов. или вообще каких либо вопросов. хотя на самом деле он научился этому гораздо раньше. лет в десять или даже возможно как только появился на свет. всю свою жизнь он никогда не задавал вопросов. сначала банально из-за страха. страха того, что преподнесет ему ответ и что он услышит. почему отец учит его метать ножи и снимать с людей шкуру живьем, вместо рыбалки или охоты (охоты не на людей). почему отец не любит его, презирает и просто те самые детские «почему» он затолкал поглубже себе в глотку еще лет в шесть. тогда маленький мальчик, понимая свою ненужность по меньшей мере для одного из родителей, перестал спрашивать об отце в положительном и вообще каком либо ключе. он перестал спрашивать о криках в подвале, о сильных ударах когда нож выскользал из руки, просто перестал спрашивать и начал просто отвечать, стараясь сделаться незаметнее еще тогда. в детском мозгу натаниэля нила, все же иногда всплывали вопросы. банальные и детские, но такие недосягаемые: почему мама смотрит на него с отвращением. особенно ненавидя смотреть в его глаза (после это решилось цветными линзами, но мать по привычке всегда отводила взгляд, едва нил поднимал свои глаза на нее) почему папа просто не любит его как показывают в разных шоу или мультфильмах, почему он заставляет его учиться стрелять, метать ножи, сдирать с людей кожу и наслаждаться этим, почему почему почему. таких вопросов было много, но его голова давно превратилась в братскую могилу из «почему» и «зачем». добавлять туда еще одно тело было бы кощунством. потом он перестал спрашивать о чем либо просто потому что привык. он не спрашивал мать почему они бегут (это было очевидно), куда, к кому, на сколько. он не спрашивал и просто молча кивал, принимая как данность сухие факты. он не спрашивал какой следующий штат ему отметить на карте, в какой они едут город, на каком языке он должен говорить. не спрашивал каким человеком он станет сегодня или даже банально что они будут есть на ужин. нил (алекс, джон, крис) лишь молча кивал и беспрекословно, тенью, следовал за матерью не спрашивая ни о чем. до своих восемнадцати нил хоронил все эти вопросы в себе и никогда не вскрывал появившиеся в голове гробы, вместо одной большой кучи похороненных «почему». только осквернения ему еще не хватало для послужного списка. и даже если вдруг вопрос пробрался сквозь крепкую защиту вымышленного заколоченного дерева и восстал из мертвых, уже застывая на губах, нил одергивал себя. он не был уверен, что хочет знать на него ответ. он абсолютно точно был уверен, что не хочет. а потому вопрос умирал на его устах словно цветок, увядая гримасой фальшивой улыбки и привычным для последних восьми лет «я в порядке». его «я в порядке» было даже не сколь ложью, сколь просто методом избежать ненужных ему расспросов. он знал что сказать правду он не может, а лгать вновь и вновь надоедало даже паталогическому лжецу. так что он избегал их. а потом в какой-то момент он понял что в вопросах больше не нуждается. он умел анализировать и читать людей хотя бы частично (не так как мать, но она мертва а нил еще жив, так что это показатель) чтобы знать когда драпануть и как именно убедительно приврать. он мог понять насколько далеко нужно держаться от человека, чтобы не схлопотать кулак в лицо неожиданно и успеть отскочить. он знал достаточно чтобы продолжать успешно бежать и жить. второй оказавшейся причиной отказа от вопросов, стали ответы. всегда, когда бы его «почему» доходило до адресата, ответ разбивал его на маленькие кусочки, что потом крошились в пыль и делали так больно, что удар клюшкой под ребра казался приятнее. ответы которые преподносил ему отец, мать, жизнь и сука судьба, в которую нил очевидно, не верил, а иногда и он сам, топили его все глубже в ужасе и желании бежать, а потому нил просто перестал спрашивать. это оказалось проще когда рядом никого не было. сложнее стало когда ему оставалось жить в лучшем случает четыре месяца а эндрю миньярд оказался слишком близко у его губ. тогда, деля одно дыхание на двоих, он сказал: да или нет. это не было вопросом, просьбой или чем-то подобным, просто сухой выбор. эндрю просто говорил ему, да — и мы зайдем дальше. нет — мы навсегда забудем о том что случилось и эта тема утонет, став новым мертвецом на чужом кладбище в голове. нил думал не долго. он шепнул тихое «да» и мир взорвался сверхновой за его веками и крики матери, что услужливо подбросил мозг в его уши, заглушились тихим рычанием эндрю миньярда что вгрызался в его губы. их «да или нет» не было вопросом, сухой факт, предупреждение, выбор, но ни как не вопрос. они не отвечали на тупой вопрос а выбирали. ориентировались на самих себя, чего оба не делали почти всегда. искали в глубине лабиринтов кладбищ головы одно из пресловутых слов состоящее из одного слога и выдавали вердикт. они часто пользовались таким методом буквально во всем: от банального забрать чужую сигарету из пальцев, едва касаясь, или зажать друг друга в кладовке у раздевалки лисов и остервенело целоваться, пока привкус крови во рту не явится снова, не являясь кошмаром или ужасной реальностью. нил никогда не оспаривал это «да или нет». ему было не сложно подтвердить свой ответ привычным «с тобой всегда да, эндрю» и получить тихий рык, который переворачивал все внутренности от желания, но отнюдь не страха. а иногда оно даже помогало ему самому и грех было жаловаться. нилу не сложно, эндрю в порядке и их «ничего» продолжает существовать. его все устраивало, особенно когда слова эволюционировали в, едва заметные, кивки и взгляды, которые команда не могла слышать и расшифровать. и все же однажды нил задал самому себе вопрос, потому что рядом с лисами все потерянное рано или поздно вновь возвращалось. тепло, семья, что-то что он, нил, может считать своим. тогда он лишь однажды спросил себя: а да, которое я говорю, да ли это на самом деле? и спустя секунду сам же и отвечал. да — это всегда да если это эндрю. больше вопросов он себе не задавал и старая привычка хоронить распустившиеся «почему» и «зачем» гвоздиками на собственных могилах были перезахоронены вновь. еще с детства он научился без слов понимать что от него хотят, и сейчас не утратил навыка, а казалось, лишь развил его. с эндрю он делал это постоянно. ему не нужны были ни немецкий, ни русский, ни французский, ни даже английский, и даже сами слова, чтобы понимать и общаться с эндрю. глаз было вполне достаточно. раньше, еще когда мать была рядом, молчаливое понимание ее приказов обеспечивало передышку от вырванных волос и новых ссадин на лице и шее от ее ногтей, которые та старательно стригла чтобы никто не заметил, что у нее слишком яркий маникюр, которого и не было вовсе, и все равно умудрялась ставить на нем печать позора. с тех самых пор он всегда думал о том что пистолет в этих руках казался куда более подходящим, чем лак или пилочка. он также подмечал, что редко видел мать накрашенной и ухоженной, если это не предполагало собой нанесение тонны косметики на лицо, чтобы скрыть синяки, шрамы, порезы и ссадины. скрыть все то что привлекает внимание. потому мать буквально вбила ему в голову основы мэйкапа, сидя в старом мотеле на провисшей кровати и подробно разъясняя что и куда наносить и как сделать лицо более естественным. когда она принесла сумку к ним в номер нил по привычке не стал задавать вопросы. когда она высыпала на выцветший плед тюбики и коробочки, нил не спросил зачем. почему, как и для чего, все это оказалось тогда еще в братской могиле сотен таких же вопросов, а он внимательно слушал как наносить пудру. он научился постепенно привыкать к вопросам как к части нормальной жизни нового настоящего нила джостена и даже изредка использовал их. хотя глубокомысленных «в чем смысл жизни» он бы точно не стал произносить. он привыкал к своему отражению, откуда на него смотрели льдистые глаза и где вились рыжие волосы. под стать настоящему лису. руки, тело и лицо в шрамах. все это уже не было смысла прятать, ведь ребята давным давно видели и знают, но голос матери все еще эхом трещал в ушах вместе с виниловой оббивкой сидения горящей на пляже в калифорнии машины. когда появился эндрю и то что было между ними (то что тот так упорно не признавал) все стало внезапно проще. играть в правду было легче чем просто взвалить на кого либо свое дерьмо и стоять ожидая чужого вердикта. они словно обсуждали то что случилось не с ними, а героями какого-то херового сериала и о реальности происходящего напоминали лишь кошмары с воспоминаниями боль от которых едва притупилась. они не обсуждали свои откровения. молча принимали чужое дерьмо делясь своим и внезапно становилось легче. нил не не задавал вопросов и прекрасно без них обходился. миньярда тоже все устраивало, но их привычное «да или нет» все так же оставалось не-вопросом, а тихий шепот в чужое ухо все еще не-ответом и нилу было удивительно плевать на все остальное. они оба знали, если один скажет о чем-то важном или захочет рассказать, вопросов от другого не последует. он будет спокойно дожидаться пока партнер соберется с мыслями и силами, спросит «да или нет» чтобы сказать может всего пару, а может несколько сотен слов и другой его молча приобнимет. не удерживая и давая избежать контакта, и молчаливо предоставит поддержку. для этого им не нужны были ни вопросы ни ответы. молчания было вполне достаточно. если вдруг эндрю сидя на крыше скажет да, то нил первым потянется к его губам ловя тяжелый выдох, отберет сигарету и протянет банку мороженого или бутылку виски, а может и водки честно спизженной у кевина-стервы-дэя, и они будут смотреть на звезды тихо переговариваясь и прерываясь на поцелуи. если эндрю скажет нет, нил молча отодвинется, а то и вовсе уйдет с крыши не спрашивая почему. только молча прикроет тихо дверь и будет ждать пока эндрю вернется в комнату. но и там только кивнет на уже готовую ко сну кровать и заползет на свою. нил никогда не спрашивал, эндрю никогда не отвечал. идеальный тандем. и тем не менее вопросы были им и не нужны, взглядов, выразительного молчания и безмолвного пристуствия всегда было достаточно. вопросы были лишними.