Защита

Сердце бешено бьётся в груди. Руки мелко-мелко дрожат. И все тело, в принципе, трясётся с огромной силой. Слезы застыли в горле. Молчать. Нельзя кричать. Задавить эмоции, тут их опасно проявлять. Как он мог забыть, где он находится? Он совсем забыл, что лишний здесь, открылся и сразу же получил за это. «Всё хорошо, все хорошо, нужно успокоиться», — шепчет себе, а сам задерживает дыхание, чтобы заглушить слезы. Нельзя. Молчать, ты тут лишний, тебя тут съедят за твою боль. Мама робко заходит в комнату. — Чего вы опять сцепились из-за этой музыки? И уже не первый раз. Она смотрит с жалостью, ей хочется успокоить его. — Что ты хочешь услышать? — говорит, убирая наушники, сдавленным голосом, потому что рыдать нельзя. Молчать. — Не знаю, — садится на край кровати. — Иди сюда. Он все ещё ребёнок, который нуждается в защите и тепле, поэтому тянется к ней, но плакать нельзя. Молчать. Он давит рыдания, перестаёт дышать, умоляет себя терпеть. — Не плачь, не плачь. Всё хорошо, не расстраивайся, — пытается успокоить и напоминает, что тут нельзя показывать эмоции. Он давится ещё буквально полминуты, а потом отстраняется, смотрит на неё. На то как она уходит, а сам просит мысленно: «Не уходи, не бросай меня». Он пишет Чимину сообщение и просится к нему. Пак ожидаемо соглашается и ждёт его. Но Юнги уходит из дома на час раньше, и только оказавшись за пределами квартиры, плачет, всхлипывая, крупно дрожа от холода. Голову не поднимает, идёт, сам не зная куда, просто плачет, а перед глазами рука, занесенная для удара и разъяренный отец. Больно, сердце гулко стучит: «Я ужасный сын, — набатом бьёт по голове.— Сам виноват, забыл, решил выйти из конуры, а он. Он меня любит, конечно, любит». Мысли крутятся, ищут доказательства того, что он любим в семье, но твёрдое ощущение того, что он придумал эту любовь настигает лавиной. Слова брата, когда он уходил в комнату звучат в ушах: — Ему 17, а этому под сорок лет, ведут себя, как дети. Холодно. Январь на дворе вообще-то. Рождество, все дела. Мама ему сказала, что в этот день нельзя плакать. Что ж он великий грешник, потому что рыдает только так. Сидит согнувшись на какой-то лавочке и рыдает. Перед глазами все ещё рука занесенная для удара. Его никогда не били в семье. Никогда, а сегодня чуть не ударил отец. Тело бьёт мелкая дрожь, так хочется к Чимину. У него уютная комната в тёплых жёлтых цветах. Он обнимает бережно и крепко, с ним он не один. Поднимается и бредет к домику на краю длинной улицы. Слезы почти перестали лить, холодно, очень холодно, его бьёт мелкая дрожь. — Хен, — Пак открывает дверь и охает, по переписке Юнги был таким же, как всегда. Шутил даже, а сейчас закрывает лицо руками и плачет. Чимин затаскивает его в дом, снимает верхнюю одежду и обнимает крепко, пока Мин плачет, надрывая голос. Он прижимается отчаянно к нему, сжимает в руках талию. Пак не спрашивает ничего, качает в своих руках и гладит по спине. Говорить не нужно, Юнги всегда через прикосновения общается, а не через слова. Что ему ни говори сейчас, все равно не поймёт, его нужно касаниями успокоить. Свитер уже насквозь мокрый от слез. Чимин не может успокоить свою тревожность, но он успокаивает рыдающего Юнги. И постепенно плач стихает, но Мин не спешит отстраняться, ему страшно выходить из зоны комфорта, жмётся ближе, ему все ещё холодно. Пак позволяет прятаться в своих руках, целует нежно в макушку, сам прижимает крепко к себе, не отпускает.

***

— Всё как всегда было. — Рассказывает Юнги, когда немного успокоился. — Мы завтракали, и зашла речь о моем будущем. Папа сказал, что я буду поступать на экономиста. Я сказал, что хочу заниматься музыкой. Мы начали ссориться, и не заметили, как перешли на повышенные тона. А потом он подскочил ко мне и занёс руку для удара, — губа Юнги задрожала, он снова был готов зарыдать, и Чимин взял его руки в свои. — Он никогда не бил меня. Никогда. Когда я признался, что гей, разочаровался, но не ударил. Когда был совсем ребёнком и хамил постоянно, только в комнату выгонял. А сегодня. Сегодня просто потому, что я решил посвятить свою жизнь музыке и стал отстаивать свое мнение. Он чуть не ударил меня. Чимин снова обнял его. — Он просто хочет сделать мою жизнь лучше, верно? — продолжал Мин. — Он заботится обо мне, мне нужно простить его, он просто напуган. Я должен простить, он же любит меня. Юнги опять заплакал. Уже не так сильно, но Чимину все равно больно смотреть на его слезы, и он обнимает, ласково целует макушку. — Нет, нет, хен. Не должен, ты ребёнок, хен. Ты не виноват, ты просто хочешь защиты от близких людей. А он позволил себе подорвать твоё и так хрупкое доверие. Ты ведь пытался с ними наладить общение, верно? — Юнги часто закивал и прижался ближе, зарыдав сильнее. — Ты не виноват, Юнги~я. Ни в чем не виноват, прекрати оправдывать его поступки, ты имеешь право быть ребёнком. Хватит искать заботу, скрытую за огромным слоем грубости. Слышишь, котенок? Ты не виноват. И прощать ты не должен, просто нужно потерпеть, скоро мы уедем. Слышишь, родной? Я, у тебя есть я, тебе необязательно быть сильным со мной, я смогу тебя защитить. Плачь, смейся, кричи, я буду рядом, мой родной, мой котенок. Я буду рядом, ты не один, — говорил Чимин, целуя его щеки и вытирая слезы пальцами. Юнги уткнулся лбом в его плечо. Холод постепенно отступал, тёплые и нежные руки Чимина прогоняли его. Мин все ещё жался к нему, нежился в согревающих объятьях. Ему все ещё страшно, домой возвращаться — страшно, вылазить из родных рук — страшно, но пока, в этот момент, он чувствует себя под защитой. А со всем остальным они разберутся.