Разговор по душам

В высокое панорамное окно заглядывало солнце, и его лучи, пробравшись сквозь стекло, становились почти по летнему согревающими. Флаке грех было жаловаться на погоду: Америка радовала теплом и отсутствием дождей, а вот Берлин, судя по редким созвонам с друзьями, подобным похвастаться не мог. И все же… Флаке скучал по дому. По размеренной жизни, когда знаешь, чего ждать, когда помнишь, что кроется за каждым поворотом знакомых до последнего камешка улиц Пренцлауэр-Берга. Когда есть твердая уверенность в том, что, проснувшись утром, жизнь потечет по проверенному сценарию. С Америкой и разъездами по ее просторам все было иначе. Конечно, точно так же, как и в Берлине, здесь тоже существовала четкая последовательность: дорога, прибытие в очередной клуб, установка аппаратуры, во время которой можно побродить по городу или вздремнуть, саундчек, выступление, сборы, дорога… Изо дня в день, без изменений. Сумятицу вносили только пожарные инспектора либо не в меру пуританские нравы здешних обитателей. И все равно… Все равно чего-то не хватало. Возможно, той самой берлинской сырости, от которой у Флаке с течением времени все чаще ныли суставы. Серого неба и остро пахнущих вод Шпре. Пустых квартир в «советских» домах, на которые все чаще ругались за их неказистый квадратный вид. Изрисованных стен, музыки, доносящейся из замкнувшихся полукольцами дворов, обломка Стены, которая всегда окружала Флаке, сколько он себя помнил. Он вздохнул, поймав себя на том, что слишком ударился в меланхолию и воспоминания. Пауль, стоило ему заметить нечто подобное, всегда смеялся, без стеснения тыкая пальцем и дразня Флаке хранителем ненужных знаний. Шнайдер обычно присоединялся, расцветая острой улыбкой на худощавом лице. Шнайдер все еще не упускал возможности кольнуть, но делал это или будто нехотя, или будто вспоминая лишь изредка. Хоть они и существовали как группа уже около пяти лет, все до сих пор как-то… не приобрело четкой формы. Шнайдер то скалился на Флаке и Пауля, то, забыв про обиды, общался с ними без всякой натянутости. Флаке иногда удивлялся про себя и делал ставки, что же победит: злопамятность и упертость Шнайдера, вбившего себе в голову, что каждый обидчик достоин мести, или же его легкий, дружелюбный нрав всегда готовой к приключениям восторженной псины. Он даже предложил Паулю поспорить вполне серьезно, на деньги, но тот только отмахнулся. Кажется, Пауль изо всех сил старался держать язык за зубами в отношении Шнайдера, и Флаке не знал, было ли это, наконец, взвешенным решением взрослого человека, а не пакостливого гнома, или угрозой со стороны Рихарда и Тилля. Сейчас Шнайдер вполне спокойно сидел напротив и, увлеченно покусывая губы, с силой давил в кнопки «Тетриса». Рассматривая его лицо, непокорную прядь, не желавшую поддаться американским средствам для укладки волос, от которых Шнайдер пришел в полный восторг, голубые глаза, впившиеся в маленький экран — Флаке мог ощущать себя на несколько лет моложе. Будто бы он был в Германии, где-то под Берлином, в полуразваленном доме культуры в богом забытой деревне. Темное помещение с клубами сигаретного дыма, дешевое пиво, Алеша, готовящийся к выступлению с помощью бутылки шнапса… Сам Флаке, не отстающий от него, рядом — Пауль неизменно на гребне волны и Шнайдер тоже — хмурый и взвинченный. Флаке ощутил, как тоска лижет ему макушку, тяжестью опускаясь на грудь. Сам себе он сейчас казался никому не нужным, обреченным. Остро захотелось сбежать, бросить все: ребят, автобус, концерты эти дурацкие с чертовой Америкой в придачу. Придорожное кафе, в котором они со Шнайдером сидели сейчас, ожидая, пока остальная группа закончит водные процедуры в тесном туалете, липкая столешница, кофе, огромная заправка за окнами — все подернулось туманом, растаяло, и Флаке мог только ощущать, как бешено у него заколотилось сердце. Он глубоко вздохнул, ощущая, как вибрирует в горле воздух от охватившей его нервозности. Он просто устал, да. Нужно было забраться в автобус и поспать, отвлечься хоть немного от чужой однообразности. — Ох, наконец-то Пауль идет, — выдохнул Флаке с ощутимым облегчением, увидев знакомую фигуру в паре столов от них. Пауль всегда знал, как его развеселить, и Флаке даже был согласен выслушать очередную порцию шуток на неменяющиеся темы, лишь бы отбросить прочь уныние и усталость. — Не думал, что мое общество настолько тяготит тебя, — не отрываясь от игрушки, хмыкнул Шнайдер, впрочем, беззлобно. Он тут же заговорил вновь, не давая Флаке как-то оправдаться: — Кажется, ночка у него была отменной. Да, Пауль? — добавил он громче, когда тот наконец с размаху уселся на широкий диванчик рядом с Флаке. — Лоренц тут уже готов был начать стонать от одного только твоего вида. Не оставляй его больше так надолго. Он так громко кряхтел и скрипел, что я два раза подряд фигуру лишний раз прокрутил. — Может, ты просто идиот, а Флаке ни в чем не виноват? И с каких это пор тебя волнуют мои ночи? Пауль улыбался, и даже привычное «идиот», которым он одарил Шнайдера, в этот раз звучало почти ласково. Флаке сощурился, сквозь блики в очках пытаясь повнимательнее рассмотреть лицо друга. Вроде бы, все было как всегда: легкая щетина, которую Пауль убирал только к концертам, насмешливый прищур глаз, улыбка, будто приклеившаяся к лицу, но клей давно засох и за отваливающимся уголком видно частокол ядовитых зубов. — С таких, когда твоя самодовольная рожа перекрывает сияние солнца. — Приятно слышать, что я выгляжу настолько сиятельным в твоих глазах. — Раздражающе блестящим, как натертый медный таз, я бы сказал. Я такой чистил одной соседской бабуле в детстве — она его в качестве ночного горшка использовала. — Это был пик твоей полезности человечеству… Флаке сощурился сильнее, не вслушиваясь в вялые, больше по привычке, препирательства, пересыпанные оскорблениями. Что же все-таки было не так в Пауле, и на основании чего Шнайдер сделал вывод о бурной ночи их гитариста? Флаке искренне не понимал. То, что Пауль был в благосклонном расположении духа вовсе ничего не означало. Ну, быть может, привычные мешки у того под глазами были больше и глубже обычного. Как Флаке не всматривался в изученное до мелочей лицо — он так и не смог обнаружить ничего для себя непривычного. Даже на шее не было каких-нибудь компрометирующих пятен, синяков или отпечатков, и Флаке, поймав в какой-то момент на себе недоумевающий взгляд Пауля, сдался и отвернулся. — Так с чего ты взял, что Пауль ночью с кем-то трахался? Было все равно, что друг рядом поперхнулся глотком кофе, нахально стащенным у Шнайдера из-под носа. Флаке нужно было понять, докопаться до сути — почему-то это казалось важным. Как будто он упускал что-то серьезное из-под самого носа, видел дерево, но не лес целиком. Это ощущение раздражающим зудом пряталось где-то в выемке между ключицами, скребло изнутри горло, и Флаке во все глаза уставился на Шнайдера, который теперь больше прятался за тетрисом, чем играл в него. Острое лицо застыло, будто маска, и даже голубые глаза в полосе солнечного света больше не светились, как раньше. — Да на морде у него написано: «поздравьте меня, у меня пустые яйца». Чего пристал так? Завидуешь? — Скорее, ты завидуешь, — не преминул встрять Пауль, но Флаке продолжал ощущать на себе пристальный взгляд, в котором транслировался тот же самый вопрос: зачем тебе это нужно. — Зная твой вкус… — многозначительно фыркнул Шнайдер, а затем мимолетно нахмурился, получив под столом ногой в колено. Его лицо оттаяло, перестало быть застывшей маской, и это вновь был Шнайдер — расслабленный, играющий в насмешливость, желающий, чтобы всего его уязвимые точки были надежно закрыты толстенной панцирной броней. Флаке нахмурился еще сильнее, вспоминая то ли сказку, то ли нечто из разряда «очевидное невероятное», что ему рассказала еще мама в его далеком детстве. А мама его, в свою очередь, услышала о подобном от своей мамы, а та от своей — и так далее, глубоко в древность, к преданиям и легендам. Кто-то верил в эти байки, кто-то — считал выдумкой и глупостью. Кто-то признавался, что ощутил подобное на себе, и люди эти поровну делились на фанатиков и сумасшедших. Хельхерц, родственная душа, соулмейт — разные названия, одна суть. Человек, предначертанный судьбой, потерянная половина сердца, тот, кого тебе послало само небо. Бесконечное взаимопонимание, доверие, любовь… И разного рода магические штучки, которые, как говорили, повсюду сопровождали этих двух людей, связанных невидимыми нитями. От не вмеру романтичных одноклассниц Флаке слышал и про радугу, сопровождающую таких влюбленных, и про то, что от их встречи открывались двери в иные миры, и про удачу, следовавшую по пятам за тем, кто свел двух, что предназначены друг другу с рождения. Чуть менее романтично, но куда более объяснимо звучали идеи о том, что два таких счастливчика могли понимать друг друга с полуслова в силу идеальной генетической и биохимической совместимости, вплоть до улавливания отдельных эмоций и даже мыслей. И вот это… Это уже звучало как-то страшно знакомо. Флаке сглотнул, чувствуя, как по коже пробежался когтистыми лапками нервный озноб. — Почему я раньше до этого не додумался… Где были мои глаза с головой… — прошептал он, будто в бреду, обращая на себя внимание сразу и Шнайдера, и Пауля. Под веками будто разлилась яркая вспышка, и волна жгучего тепла прокатилась по телу, застывая после жаром в висках. Все это время!.. Все было так очевидно, так просто, так объяснимо, что слона Флаке и не заметил. От охватившего его смятения, волнения, нервозности и странного восторга — всего этого коктейля, дурманящего голову, он совершенно не мог соображать и вести себя адекватно. Флаке чувствовал, как нервно и бесконтрольно ведут себя его руки, как очки то и дело сползают на самый кончик носа так, что их приходится поправлять, и весь он ведет себя так, будто у него припадок и ему нужно вызвать скорую с двумя крепкими парнями, вооруженными смирительной рубашкой и успокоительным. Оба — и Шнайдер, и Пауль — смотрели на него с шоком. Наверняка опять. Опять ощущая одинаковые эмоции — и не замечая под своими чужих. Сразу в голове всплыли все те разы, когда Шнайдер еще до того, как столкнуться с Паулем носом к носу знал, что его ожидает неприятная, полная колкостей, тирада. Не важно за что — важно, что Пауль был настроен на кого-нибудь вызвериться, а Шнайдер был любимой упрямицей-женой. И все те разы, когда Пауль закатывал глаза, с недовольным вздохом говоря Флаке: «Опять этот баран упертый чем-то недоволен», хотя Шнайдер не успел раскрыть и рта, сохраняя каменное выражение лица. Картинка за картиной эти сцены проносились в голове Флаке, и он не мог понять: то ли факты встают на место, то ли его мозг додумывает то, чего не было, лишь бы уверить самого себя в верной догадке. — Ты всегда так точно знаешь, что ощущает Пауль, Шнайдер, — собственный голос не слушался его, а голубые глаза Шнайдера напротив сияли непониманием и почему-то страхом. Он открыл рот, видимо, желая оправдаться, но Флаке не дал себя перебить: — Да и ты тоже, Пауль, не отстаешь. Отчаянно хотелось, чтобы эти двое тоже, как и он, поняли, чтобы поймали истину за хвост. Нельзя ведь было упускать такой шанс! Нельзя же? Флаке не мог припомнить, чтобы среди его знакомых были такие люди. Только какие-то дальние родственники друзей друзей, живущие черт знает где — в них и праздные разговоры про них веры не было. А тут… Прямо под носом — и при этом близкие друзья, коллеги. Родные почти люди, учитывая, сколько времени они проводили вместе в тесном и замкнутом пространстве автобусов. — Если у этого дурака на морде все написано — я что могу сделать? У Пауля встрять получилось, но звучал он при этом как-то жалко. Флаке внимательнее всмотрелся в друга. Он все еще не видел следов приятно проведенной ночи, зато видел мольбу, неверие и понимание одновременно, что-то, отдаленно напоминающее смирение… У Флаке даже мелькнула мысль, что он не первый из присутствующих, кому пришла мысль о родственных душах в голову, но верить в это — в такое наплевательское и трусливое поведение Пауля — не хотелось. — А мне и догадываться ни о чем не надо: я просто во всем виноват, дефинитли, — едко бросил Шнайдер, ввернув свежевыученное английское слово. Пауль ответил ему тяжелым взглядом, но нервозность Флаке, кажется, передалась всем сидящим за этим столом. Можно было сказать с уверенностью, что не только он сейчас ощущает себя не на своем месте. Флаке неожиданно приятно было видеть явно выбитого из колеи Пауля, да и Шнайдер с наконец слетевшей маской, казался сейчас почти тем самым мальчиком, который когда-то давно восторженно попросился на прослушивание в Feeling B. — Всегда ощущать недовольство Пауля в двойном размере… Научиться отвечать ему заранее тем же. Резонировать и усиливать друг друга, как два распоследних идиота… Я даже и подумать не мог, что соулмейтов нужно тыкать носом друг в друга, как нашкодивших щенят, чтобы до них дошло! Резко встав из-за стола так, что оглушительно и мерзко заскрипели ножки стула по полу, Флаке торопливо зашагал прочь, оставляя этих двоих наедине разбираться с проблемой. Или не проблемой, а просто чем-то, что получалось так удачно скрывать — от других и от самих себя?.. — Да брось… Ты же меня терпеть не можешь, какие родственные души? Флаке пошутил, на него осеннее что-то напало… — успело долететь, прежде чем он вышел из кафе. Что на это ответил Пауль, Флаке уже не слышал. Важно ли это было? Флаке почему-то казалось, что не очень. Не конкретно ответ Пауля был не важен — вообще слова больше были не нужны. Солнце поднималось все выше и теперь согревало уже по-настоящему. Странно, но на небе не было видно никакой радуги, летающих единорогов или волшебной пыльцы. Ну, может, хоть немного удачи перепадет? Или зачтется на том свете. Флаке не хотел оборачиваться и смотреть на тех двоих, что остались в кафе выяснять отношения. Выяснять по-настоящему, а не лениво, как давно женатая парочка, перебрасываться колкостями, поросшими мхом. Тур подходил к концу, а значит, все они скоро будут дома. А некоторые, возможно, уже там были.