Пока кровь кипит

Серёжа чувствует на себе взгляд, горячий и тяжелый, как рука на плече, и знает, чей он, даже не поднимая глаз. Олег сидит на подоконнике в противоположном конце комнаты и вроде бы увлеченно болтает с отличником из параллельной группы по имени Эльдар, рядом стоит и смотрит ему в рот Женечка, известная на всю общагу нимфоманка с третьего курса экономического. В распахнутую дверь видно, что весь украшенный облезлой мишурой блок, включая кухоньку и прихожую, забит студентами. Народ разбился по кучкам, в каждой есть свой обаятельный оратор, который громко что-то рассказывает, и один-два “оппонента”, то и дело встревающих с вопросами или желанием поспорить, остальные слушают, смеются, комментируют, передают из рук в руки бутылки, пьют, встают, чтобы добраться до стола с закусками, переходят в другие комнаты блока, уходят на кухоньку за чаем или на балкон покурить. Тощий сутулый Тимоха в уголке комнаты терзает гитару, вокруг него сидят, стоят и даже лежат прямо на полу любители дворового фольклора, пьяно подпевают, покачиваются в такт. Не комната, а аквариум, полный звуков, жизни и движения. Взгляд Олега прожигает ее насквозь, как луч лазера. Серёжа ловит его и забывает дышать, пока его не окликают – сначала удивлённо, затем обеспокоенно. Тогда удаётся вдохнуть, отвернуться и улыбнуться. В глазах обратно светлеет. – Ты давай тут без этого, – в шутку грозит ему соседка по этажу. Как там её… Саша? Или нет, Саша – та, что слева, а это её подружка с немного необычным именем. Что-то на “И”. Инна? Илона? Иванна?.. Они сидят на кровати серёжиного соседа, Дениса, и им очень тесно, потому что кроме них троих на ней ухитрилось поместиться ещё с полдесятка смутно знакомых однокашников. Страшно двинуться – непременно что-нибудь кому-нибудь отдавишь. – Если перепил, то иди вон в ванную, умойся или водички попей, пока обратно не полезло. – Я нормально, – улыбается Серёжа. Все полтора года учебы знакомые девушки, даже ровесницы, относятся к нему скорее с материнской заботой, чем с дружеским участием (что говорить о романтическом интересе – его ни у кого и в мыслях никогда не было), и это давно уже перестало как умилять, так и раздражать. Привык. – А кому там Эльдар на уши присел? Чёт я его не помню. Он не из нашей общаги? – Марыська тоже не из нашей, когда это кому мешало? – Марыську Костик всегда водит, а этого кто? Не Эльдар же? – Может, Женечка? Очередной её… На этом Серёжа не выдерживает и всё-таки встревает (хотя не хотел же, не хотел! Но мысль, что кто-то подумает, будто Олег – чей-то “очередной”, неприятна до судороги в челюстях). Выпаливает: – Это мой друг! – и тут же заливается краской, потому что он не Женечка и не Костик и никогда не водил гостей, тем более к ночи, тем более не из универа. И так репутация не то аскета, не то ботаника-девственника, и вдруг такое. А если они догадаются, а если они поймут, что… – Он в-вчера из армии вернулся, дембель под самый новый год, а жить пока негде, я и пригласил… просто подумал… что н-надо как-то… Девчонки его блеянье уже не слушают – хихикают о чем-то своём, Илона (Инна?) показывает Саше фотографии на экране новенького мобильного, та со смехом шепчет комментарии ей на ухо. Серёжа медленно выдыхает и осторожно поднимает взгляд. Среди снующих пьяных знакомых сразу видно заскучавшего Эльдара с пустым стаканом в руке и Женечку, что разлеглась на подоконнике в позе речной нимфы Клодиона. Олега с ними нет. * – Шикарная общага у вас, конечно, – бормочет Олег. – Комнатки на двоих, отдельный санузел и кухня… – На четыре комнаты отдельный, это во… восемь человек, – поправляет Серёжа. Задыхается, но промолчать не может, потому что тишина невыносима, в тишине каждый звук гремит громче набата, и от этого (от того, что они делают – от того, что они сейчас собираются сделать) становится так стыдно, что хочется умереть, а говорить что-то другое… что говорить-то? “Я ужасно скучал”? “Я люблю тебя”? “Не уезжай больше никогда”? Проще язык узелком завязать. Это Олег, похоже, и пытается провернуть – своим собственным. У него горячий рот, будто только что выпил полную кружку кипятка, и дыхание пахнет алкоголем и можжевеловыми ягодами. У него горячие тяжелые ладони, лезут Серёже под свитер, задирая его до середины спины, гладят под лопатками и пересчитывают подушечками пальцев позвонки. Оголенной поясницей Серёжа чувствует, что в ванной холодно (впрочем, как и всегда зимой), в остальном ему жарко так, что кожа под свитером покрывается испариной. Щеки и лоб пылают, губы горят огнём, в животе занимается пожар, от которого потихоньку начинает кипеть кровь. Из-за плотно закрытой двери слышно, как “гудят” в комнатах и на кухне гости – дело чуть за полночь, новогодняя вечеринка в самом разгаре. Зато в таком шуме и их никто не услышит. Во всяком случае, так утверждал Олег, заталкивая его сюда под канонаду оплаченного университетом салюта. Коридоры и прихожие как раз временно опустели, население общаги прилипло к окнам, в их сторону никто не смотрел. Ванная комната не так популярна, как туалет, к тому же шпингалет прочный, выдержит самого нетерпеливого посетителя, но от одной мысли о том, что их могут застукать, Серёжу прошивает дрожь. Страха или желания – он сам не понимает, только прижимается к Олегу ближе и тихонько стонет, когда тот расстегивает ему джинсы и лезет рукой в трусы. Никогда у них не было нормально. Всегда – только так, тайком, с риском попасться, стоя или опираясь на стенку, за хлипкой дверью душевой или в воняющем хлоркой и мочой туалете. Никто не осуждает Женечку за то, что она прилюдно трётся щекой о ширинку парня, о существовании которого час назад не имела понятия. Никто не возмущается поведением Костика, хотя сладострастные вопли Марыськи весь этаж уже узнает на слух. Даже про Сашу с Иванной (Ингой?) народ добродушно перемигивается, мол, друг другу они не просто соседки и подружки, и те не опровергают, лишь улыбаются загадочно… Почему же Серёжа даже после долгой разлуки так боится сесть с Олегом рядом и только украдкой кидает на него взгляды через всю комнату? Почему такая несправедливость? Олег отодвигается, стаскивает с серёжиного зада джинсы вместе с трусами (дальше они, ничем не сдерживаемые, свободно сползают до колен), расстегивает ширинку себе, и Серёжа понятливо поворачивается к нему спиной, упираясь для прочности в полотенцесушитель. Хорошо бы в раковину, она удобнее расположена, но держится на соплях, не дай бог сорвут в порыве страсти, тогда хоть из общаги выселяйся. Да Серёжа до выселения и не доживёт, сгорит со стыда прямо тут, в ванной… Олег обнимает его, обвивая руками живот, влажно дышит на ухо, вышибая из головы все мысли. Прижимается горячей грудью к спине, стоящим членом – к низу ягодиц, и Серёжа приподнимается на носочках, чтобы ему было удобнее. Вырос он, что ли, в этой своей армии? Кажется, раньше для такого ни одному из них не приходилось… – Серёж, – тихо говорит Олег низким (до армии он не был таким низким!) голосом, и у Серёжи разом по всему телу встают дыбом волоски. – Хватит думать. Пожалуйста. – Прости, – со смешком отвечает ему Серёжа. Быстро оборачивается, чтобы поцеловать в щеку, мазнуть приоткрытым ртом по губам, и возвращается лицом к стене. Ноги сдвинуты так плотно, что колени начинают дрожать, но тут Олег обхватывает его крепче под ребра, почти приподнимает, принимая на себя половину веса, и наконец-то начинает толкаться в щель между сжатыми бедрами. Там быстро становится горячо и влажно. Себя Серёжа не трогает, судорожно цепляется обеими руками за еле теплую трубу полотенцесушителя. Низ живота напряжён, в паху так ноет, что это почти больно, но именно что “почти”. Одновременно с этим безумно приятно чувствовать, как тесно Олег к нему прижимается, каким жаром от него пышет. От шумных выдохов в шею возбуждение затапливает живот и переливается через край, растекается пузырчатым теплом, как нагретая газировка, по всему телу, щекоча каждый нерв вдоль позвоночника, от затылка и до самого копчика. К тому же кожа на внутренней стороне бёдер такая чувствительная, что Серёжу размазывает, даже если просто поводить по ней пальцами. А когда так – и вовсе перебивает дыхание. Иногда ему кажется, что он мог бы кончить только от этих ощущений, если бы они продлились достаточно долго, но Олег никогда не заставляет его столько ждать. Вот и сейчас, не останавливаясь и не замедляясь, щекотно облизывает ухо, выцеловывает шею, переходя на плечо, и одновременно скользит ладонью по животу. Медленно ведет к паху, затем сворачивает влево, к бедру. Сначала оглаживает снаружи, слегка сминая. Потом внутри, всовывая пальцы в мокрую от пота и собственной смазки щель, и нежно гладит там, пока Серёжа от предвкушения весь поджимается и почти не дышит. Затем наконец обхватывает ладонью его член, и через секунду ручка двери опускается вниз, а сама дверь содрогается, будто её сейчас вырвут из петель. Серёжа тонко вскрикивает от ужаса, сердце подпрыгивает так высоко, что, кажется, застревает в горле, перекрывая кислород. Голову сдавливает, в глазах темнеет, и не падает он только потому, что Олег по-прежнему держит его, крепко обнимая поперек груди. Прижимается губами к мокрому затылку, шепчет на ухо: – Щ-щ, тише, тише, – и… возобновляет движение, будто ничего не случилось. Сначала медленно, плавно, затем всё быстрее и сильнее. – Олеж… – скулит Серёжа, пытаясь игнорировать его ладонь на своём члене. Не то чтобы у него получается. Он уже не понимает, отчего так больно колотится в висках – от страха или нетерпения. Руки на полотенцесушителе сжались с такой силой, что пальцы немеют. – Волч, там… – Не обращай внимания… уйдут. – А если… – Никаких “если”! – вдруг рычит Олег, впивается губами в шею у самого плеча и наращивает темп. Серёжа ахает от его хватки, чувствует, как прижатое к спине тело мелко содрогается от груди до паха, и внезапно в ядрёном коктейле из адреналина и возбуждения последней каплей становится понимание, что его Олег, всегда такой хладнокровный и здравомыслящий, не сможет от него оторваться, даже если соседи выломают дверь и засядут в проёме с попкорном. В низу живота что-то натягивается и лопается, как перегретый на огне стеклянный чайник, всё тело прошивает горячими осколками и почти сразу наполняет вязкой тёплой истомой. Опустевшую голову кружит, будто на большой высоте, и Серёжа еле осознает, что почти висит у Олега в руках, потому что ноги не держат, что они с Олегом заляпали побитый светло-зеленый кафель стены и что в дверь больше никто не ломится, а снаружи по-прежнему веселятся соседи по общежитию. – Олег… – сипит Серёжа, пытаясь вместить в одно слово всю гамму эмоций, что не помещаются в груди. – Олеж… – Серёжка, – с чувством отвечает Олег. – Ты даже не представляешь… Как я по тебе скучал, ты бы знал… Глаза вдруг щиплет, как в детстве после мультика про Мамонтёнка. Серёжа всхлипывает и повторяет на выдохе: – Я тоже, тоже!.. Хотя какое там “тоже”, он чуть с ума не сошел тут без него, с самой повестки в груди намерзал и рос снежный ком, под конец года превратившись в полновесную ледяную глыбу, и Серёжа бы задохнулся от ее тяжести, если бы Олег по какой-то нелепой причине задержался в армии еще хотя бы на месяц. Сейчас глыба стремительно тает, и лишняя жидкость порывается выйти из организма слезами. “Ма-ру-ся от счастья слёзы льёт”, – вспоминает Серёжа и смеётся, вытирая глаза запястьем. Олег трётся носом о его взмокший висок. Ещё какое-то время они стоят в обнимку, медленно целуясь и выравнивая дыхание, затем приводят себя в порядок и смывают улики со стены найденной в углу тряпкой (“А тряпка-то половая! Как наша жизнь!” – идиотски каламбурит Серёжа и истерически хихикает сам с собой, отходя от стресса, пока Олег не затыкает его ещё одним поцелуем). Потом Олег гладит его по голове, прилизывая волосы, зачем-то поддергивает выше ворот свитера и четко, как на сборах, выдаёт инструкции: запереться сразу, как он выскользнет из ванной, умыться прохладной водой, потянуть немного время и наконец спокойно выйти, не нервничая и не оглядываясь. Никто ничего не поймёт. – Они заметят же, что сначала ты вышел, а потом я. – Тех, кто меня заметит, я отвлеку, – спокойно отвечает Олег. Внимательно смотрит на Серёжу, чуть улыбаясь, качает головой и осторожно заправляет ему за ухо упавшую на глаза прядь. – Ты бы видел себя сейчас… Такой прям… Обязательно умойся. И хвост расчеши, слышишь? Серёжа кивает. Ему бы хотелось прилипнуть к Олегу и никогда его больше не отпускать, но одновременно ужасно хочется сесть, а ещё лучше лечь на мягкое, завернуться в одеяло и валяться в тепле и неге, пока не наступит весна. И хорошо бы в обнимку… И чаю ещё тёпленького, с сахаром. И бутерброд со шпротами… Задвинув подрагивающими руками щеколду, он минуту медленно дышит, успокаивая сердце. Зеркала в ванной нет, а жалко: очень хочется понять, что же имел в виду Олег. Зеркало есть в прихожей, но Серёжа от идеи быстро отказывается – любопытство не стоит рисков. Честно умывается, расчесывает пальцами волосы и пересобирает встрепанный хвост. Считает про себя секунды. Вдыхает, как перед прыжком в воду, и выходит в шумный душный коридор. На него, как и обещал Олег, никто не обращает внимания. * Инга (Ирма?) подходит решительно, подпрыгивает, усаживаясь на стол рядом, но выглядит при этом как-то непривычно. Не так самоуверенно “весь-мир-у-моих-ног”, как обычно, а будто что-то забыла. Или чем-то смущена. Или хочет что-то спросить. Серёжа утыкается в свою кружку с “Изабеллой” из пакета, надеясь, что пронесёт, но девушка пихает его локтём в рёбра и снисходительно советует: – Завязывал бы с выпивкой на сегодня. Тебе хватит уже, по-моему. – Чего это? – больше недоумевает, чем возмущается Серёжа. Ирма (Инна?) хмыкает, бормочет под нос что-то вроде “ну как хочешь, дело твоё” и с минуту молчит, нетерпеливо ёрзая. Затем снова открывает рот и спрашивает с неловким смешком: – Понравилось хоть? Герой-любовник… Глоток вина попадает не в то горло. Серёжа кашляет, задыхаясь, в глазах темнеет, сердце заходится. Он пытается оглядеть комнату, чтобы понять, здесь ли Олег, но ничего не видит от слёз. Инна старательно бьёт его по спине раскрытой ладонью, ещё больше мешая дышать. Наконец отодвигается, позволяя распрямиться, и пока Серёжа, полыхая всем лицом сразу, мучительно пытается найти хоть одно слово в своё оправдание в звенящей от пустоты голове, говорит ему вполголоса: – Ты только не обижайся, что я так неделикатно… Но Женька-то точно молчать не станет, после каникул весь универ будет в курсе. – Да? – хрипит Серёжа, потому что говорить по-прежнему нечего. На самом деле, разговорам он бы предпочёл небольшой пожар, в котором можно сгинуть навсегда прямо сейчас, не дожидаясь конца каникул. – Угу. С начала семестра всем в уши лила, как ещё до нового года трахнет одного рыжего девственника. Так что если ты на что-то серьёзное настроился, то выкинь из головы, для неё это так. Этап. Повод гордиться собой. Пустота в голове всё ничем не заполняется, зато её звон меняет тональность и двоится на терцию. Серёжа судорожно делает большой глоток пахучей “Изабеллы” и растерянно повторяет, выдыхая винным паром: – Да?.. Инга-Ирма-Илона мрачно кивает и похлопывает его по колену. Из коридора на три голоса вопят: “Ивета!”. Девушка вскидывает голову, соскакивает со стола и шагает было к двери, но вдруг оборачивается, что-то вспомнив. – Тебя там друг твой искал. Который из армии. – Давно? – ухитряется выдавить Серёжа. – Минут десять назад. Как раз когда вы с… когда ты в ванной был. Потом вроде парней на общий балкон курить звал. Может, и сейчас там. Договорив, она тут же уходит, не дожидаясь благодарности. Комнаты потихоньку пустеют: встретив новый год, студенты начинают разбредаться. Кто курить, кто на улицу жечь бенгальские огни и смотреть чужие фейерверки, кто спать, кто… не только. Остальные толкутся на кухне или сидят в обнимку на подоконниках широкого коридора, где самый лучший вид на городские огни. На кровати Дениса вповалку дрыхнут в зюзю пьяные Женёк и Миша, чьи комнаты вообще-то дальше по коридору, пять метров пройти. В углу скучает забытая всеми “Софочка” – изящная тимохина шестиструнка. Серёжа сползает со стола, едва не опрокинув на себя кружку с вином, и плетется в прихожую, надеясь найти на общем балконе Олега. Ноги слегка дрожат от пережитого. – Там холодно, – нагоняет его на полпути насмешливый низкий голос. (Почему такой низкий? Когда это произошло? Почему без него?) – Пойдём лучше в комнату. Серёжа приваливается плечом к стене, глядя на идущего из кухни мужчину в черной водолазке. Назвать его парнем уже как-то и язык не поворачивается. В одной руке у него две исходящие паром кружки, в другой сколотое по краю блюдечко с горкой бутербродов. Два с колбасой и сыром, ещё два – с маслом и шпротами, трогательно украшенные веточками укропа. – Там у меня… соседи спят, – говорит Серёжа, чтобы сказать уже хоть что-то. – Просто спят? – улыбается Олег. – Ну и мы тогда поспим. Только чаю сначала попьём, да? Взгляд у него мягкий и тёплый, как самые лучшие в мире объятия. Серёжа счастливо вздыхает и идёт следом за ним в затихшую наконец-то комнату. .