скепсис в критической стадии

Серое, унылое утро. Моросит мелкий дождь, частые капли ударяются о навес, создавая назойливый и режущий слух звук. Возле входной двери расположился человек в темно-сером пальто, закинув голову назад и упираясь в холодную стену, крутя тонкими пальцами сигарету, что слабо дымит. Периодически поднося ко рту «своеобразный способ отвлечься», юноша погрузился в мысли, устремив невидящий взгляд куда-то в небо, затянутое тучами. — Если ты пытался остаться незамеченным, то спешу разочаровать — хреновый из тебя конспиратор. — Отъебись от меня. пять минут. пожалуйста. — Птица… — Олег, я же сказал пожалуйста. Разве у вас с серым подобное не работает? Рыжеволосый продолжает степенно курить, ведя диалог, не поворачиваясь к хмурящемуся Олегу. Тот было открывает рот, чтобы что-то сказать, но его моментально перебивают. — Избавь меня от своих нотаций, хотя бы сегодня, я тебя прошу, волчисько. Жмет на больное. Олег ненавидит, когда его так называют, а пернатый знает, и по натуре своей, разумеется, не прекращает подколы. Волков бесится. Волков бесится, что птица занимает тело Сережи, бесится, что он с самодовольной лыбой хамит ему, бесится, что это пернатое недоразумение постоянно мешает их с Сережей счастью, и вообще, пошел он нахер. Сие умозаключение приходило в голову шатену не раз, и высказывал претензии он тоже не раз, (не при Сереже, конечно). Но рыжему, впрочем, и по сию пору плевать с высокой башни на оскорбления товарища, постоянно таскающегося за Серым. И не скажешь, что в образовавшейся компании птица — третий лишний. Появляется, и по-хозяйски так начинает сразу, как-будто это не он самым наглым образом влез в голову обладателя тела, мгновенно забрал штурвал и не более деликатным способом обрел материальный облик в лице Сережи, а будто это к нему в дом вломились нежданные гости, и требуют еще вежливости. Птица является ничем иным, как сгустком сарказма, самодовольства и иронии вперемешку с черным юмором. Серьезным его можно увидеть (ну, серьезным это сильно сказано), только когда он беседует с самим постоянным обладателем тела Сергея Разумовского. — Птица, переставай доставать Олега. — Сереж, ты серьезно? — Вполне. — юный программист хмурится, скрещивая руки на груди, осуждающе глядит на такого же рыжеволосого парня, что, в свою очередь, видя недовольство собеседника, досадно хмыкает. — Сдался мне твой песель. Если бы я мог вселяться в него, чтобы проводить время с тобой, так бы и делал, честное слово. Но мне скучно сидеть в тебе, и заниматься чем? Чисткой перьев? Прослушиванием ваших сладких романтических разговоров с этим кавалером? Прошу, увольте. А кстати… он что, настолько отчаялся, что тебе жаловаться начал? Довел я мальчика. — приподнимает брови он, перемещая руки за спину. — Ты обесцениваешь мои социальные навыки, птица. — цокает Сергей. — Когда мы с тобой меняемся, Олег постоянно выглядит раздраженным и напрягшимся, а это трудно не заметить. Я с тобой уживаюсь уже не первый год, зная твою натуру, ты кого угодно в гробу достанешь. — О-о, ну не льсти мне, милый~ — расплывается в самодовольном оскале и мурлычет рыжий. Разумовский с тяжелым вздохом закатывает глаза, упираясь затылком в стену, не меняя закрытую позу рук. — И не думал льстить, еще и тебе. — Прямо так предвзято? — Прямо так предвзято. — У него был укоренившийся предрассудок, наглухо захлопнувший перед ним двери разума-а... — сщурившись, янтарноглазый театрально разводит руки, монотонно произнося декламируя, как читают прощальную речь на чьих-то похоронах. — ...И ты пребываешь в крайне подавленном состоянии по этому поводу. — язвит Сергей. — Ага-а — не выходя из образа, нараспев отвечает парень. — Могу я рассчитывать на твое благоразумие, что ты перестанешь третировать и донимать Волче? — Не-а~ — Все. Иди с Богом. И меня достал. — устало махнул рукой Сережа, и птица весело нырнул в зеркало, в нем вновь появилось уже обычное отражение сидящего на постели Разумовского. Тот в свою очередь заметил, что его пернатый друг на удивление быстро услышал просьбу удалиться (командовать он уже давно перестал и пытаться, в ответ птица лишь огрызался, а порой, в отместку, еще и в голову влезал.) даже не заставил себя уговаривать. Вспоминая давешний разговор, птица самодовольно выдыхает табачный дым и тянет. — А ты что, волчок, капитулируешь? Понял, что загнать в угол вторую личность твоего возлюбленного (это он слово особо выделил, с каким-то недобрым смешком) тебе не по зубам, да? — смаковал собственной иронией тот. Напрочь игнорируя язвительные слова парня, Олег делает резкое движение рукой, пытаясь отобрать сигарету, но птица моментально отдергивает руку, резко поворачиваясь к Волкову вызывающе сверлит взглядом. Злиться очень. Олег замечает даже, что на открытой шее появляется несколько мелких черных перышек — они всегда формируются когда крылатый очень зол. Армеец теряет всякое желание раздраконивать парня, поэтому лишь поджимает губы, как можно тверже начинает. — Мне совершенно плевать на твое здоровье, но стоишь-то ты буквально в пять утра, в дубак на улице находясь в Сережином теле! И сляжет с болезнью он, тебе разумеется, все равно. — оканчивая и разворачиваясь на пятках, шатен скорым шагом двинулся обратно в помещение. — шуруй. Обвиняемый во всех несчастьях рыжеволосый лишь саркастически хмыкнул, бесцеремонно туша окурок о стену, и вслух негодуя двинулся вслед за Волковым. — Тело Сережино, я Сережин, здоровье Сережино, что еще пренадлежит одному только Сереженьке? Мы с ним между прочим в равных правах. Хотя! — неожиданно спохватился тот, — Даже и тут вы меня впрягли! Я теперь еще и вынужден на все тренировки вместо Разумовского ходить. — Ты же сам на это согласился. Не обращая ровным счетом нисколько внимания на слова идущего рядом, птица продолжал негодовать. — Эксплуатация труда! Засудить бы вас, мошенники… Свободу попугаям! — Уймись. Ведешь себя как ребенок, честное слово. Не строй из себя невесть что. — Будешь делать мне замечания, твой милый серый сейчас окажется тут вместо меня, и будет еще долго откашливаться после только что выкуренных мной сигарет, ты так этого хочешь? — пользуясь привилегиями второй личности, он взял привычку угрожать подобным образом, что впрочем, ни разу так и не исполнил. Олег не решался пойти против, а птица в глубине души (если делить их с Сережей на две отдельные) не позволил бы себе допустить такого. Тем не менее, этот прием имел значительный успех, чем пернатый очень гордился. — Если нас увидит начальник, пеняй на себя. — мрачно уведомил кареглазый. — Если нас увидит начальник то я быстро и незаметно ударюсь в бега, и о тебе, уж прости, заботиться не стану, я не Сережа. — Ну-ну. — Да у тебя скепсис в критической стадии, друг мой! — с наглой лыбой парировал рыжий. — Это не скепсис, это ты безрассудный. — Олежа, не нуди- Не разворачивая головы, Волков выставляет средний палец, ускоряя шаг. — Ай-ай-ай, тут даже серый будет недоволен. Как ты обращаешься с его птицей, уточняю. — Защищаешься Сережей? Как низко. Ты только что негодовал о том, что все тут его, а теперь делаешь на этом упор ради выгоды? Птица и правда часто использовал сей «метод». Отказаться от всех своих прежних слов и вывернуть все так, чтобы самому лучше было — с этой позицией он шел по жизненному пути, высоко задрав голову. Наглости его не было пределу, но и пусть.