Это все ты

Темнота с больничным запахом отступает постепенно. Выцветает в ярко-белый, слепящий свет. Глаза слезятся, но проморгаться никак не выходит, как и пошевелить рукой. Или ногой. Вероника дергается, дергается, дергается, всем телом бьется ― но ни черта. Ни одного движения, ни… ― Даже не пытайтесь, уважаемая. Или уважаемый? Как вам больше нравится? Ее медленно, но верно охватывает бешенство пополам со страхом. Голос обретает человеческие очертания постепенно ― шаг, еще один. Очками блестит ― нелепые кругляши бликуют в безжалостном свете ламп вместе с округлой, будто начищенной до блеска, лысиной. Где-то внутри зарождается и умирает смех. Что за нелепость. Ему только кота на руках не хватает, а так ― готовый злодей из старинных шпионских фильмов. А она, стало быть, сильная и независимая главная героиня. Вот только почему-то нигде не говорилось, что от страха немеют пальцы даже у самых крутых героев. ― Разговор у нас с вами, конечно, будет односторонний. Зато какой! ― от тихого щелчка, с которым он натягивает медицинские перчатки, становится не по себе. Когда он успел вернуться? Сколько она вообще здесь находится? И где хоть… А никого и не будет. Есть только Вероника, бесконечные коридоры лабораторий и зашифрованные данные. Никто не придет, потому что официальное расследование зашло в тупик, а все это ― ее личная инициатива. И расплачиваться предстоит тоже ей одной. План был дерьмовым от начала до конца. Но другого не было. И Вероника решила рискнуть. Поначалу все шло как надо: снять цифровой дубликат с больничного айди Яны удалось без проблем ― та слишком часто в последнее время ночевала у нее. Расшифровать, а потом слепить на его основе еще один уникальный айди не составило труда. Она все-таки работала с профессионалами. План самой лаборатории Яна слила еще несколько недель назад. Ну как слила. Подкинула мысль, где искать. Знала, чувствовала, что Вероника так просто не отступится. Наверное, поэтому и выбрала. Наверное, поэтому помогала. А, может, за красивые глаза ― с ней никогда ни в чем нельзя быть уверенной. Именно это и притягивало Веронику больше всего ― горчащее будущим разочарованием ощущение тайны. Тайны, которую она теперь унесет с собой в могилу. Они обе ― их связь не могла не привлечь внимания. И теперь оставалось надеяться, что мучения закончатся раньше, чем она сойдет с ума от боли. И что Яна, если ее захватили… Не думать. Ни в коем случае не. С ней все в порядке. По-другому и быть не может. ― Ваша беда в том, что вы не способны увидеть всей картины. Не способны понять, что часто приходится жертвовать единицами ради всеобщего блага. Сухой, прохладный латекс мазнул по щеке, вызывая внутреннюю дрожь. Круглые линзы качнулись ближе, на бледно-розовом круглом лице прорезался истошно-белый оскал. ― Но не волнуйтесь, обществу вы еще послужите. К стойкому больничному запаху будто бы добавился еще один едва различимый ― гари. А может, ей померещилось. От ощупывающих, гладко-безличных прикосновений мутило до расплывающихся перед глазами разноцветных пятен. Дышать с каждой секундой становилось все труднее. Безмолвная темнота, подступающая с краев, все сильнее отдавала горящим пластиком. Чтобы, наконец, взорваться ослепительным, ярким, горячим. От стойкого больничного запаха кружится голова. Глаза слезятся, а язык сухо скребет по небу. Пить хочется нестерпимо. А еще больше понять, что произошло. Где она. И как… Как она смогла… Она же выбралась? Или?.. Щеки вдруг касается теплая маленькая ладонь, гладит мягко, утирая сбегающие по лицу слезы. Сквозь мутную пелену чужое лицо причудливо искажается. Сколько раз Яна меняла внешность? Надо будет обязательно как-нибудь спросить. ― Во-ды, ― язык тяжелый, неповоротливый, бестолково болтается во рту. Привычные слова звучат непривычно приглушенно. И Вероника на силу сглатывает горчащую лекарствами и чем-то химическим воду. Тонкие пальцы осторожно поддерживают ее голову, и она вдруг с ужасом осознает, что волосы обрезаны не просто коротко, а под ноль. Голая кожа головы чувствует мягкость подушки, чуть шершавую теплоту руки ― Яна напоследок гладит едва ощутимо, виновато. ― Поспи еще немного. Непривычно мягко. Заботливо даже. Сил бороться и спорить нет. Привкус горящего пластика во рту смущает, вызывая десяток вопросов. Самый главный из которых: это ты меня вытащила? Как будто существует другой ответ кроме «да». Без шансов. Кажется, они обе… Слишком завязли. Вероника вздыхает протяжно, чувствуя сквозь сон, как тонкое гибкое тело откатывается в сторону, одеяло на себя тянет. Ну и пожалуйста. Не очень-то и хотелось. Садится на ощупь ― за окном непроглядная тьма. Путь в ванную, а потом на кухню все длится ― реальность подвижная, то растягивается, то схлопывается до крохотного прохода мимо зеркала в спальню. Давно пора его снять, вот завтра и… Вероника хмурится ― черная зеркальная гладь рябит. Отражение притягивает, манит. Усмехается вдруг коротко, заставляя замереть. Голову на бок склоняет, вдруг начиная меняться. Черты лица грубеют, волосы змеятся, укорачиваясь, застывая соломенным частоколом на голове. Отражение ладонью по горлу проводит, оставляя длинный черный след, тут вспыхивающий алым огнем. Тут же охватывающим пламенем всю голову ― волосы тлеют, опадая искрами на плечи, воспламеняя зеркального двойника полностью. Ладони жжет до боли. Она уже знает, что увидит. Но одно дело знать и совсем другое… Ее руки вспыхивают огнем, горят, плавятся, бело-алой плотью стекая на темный сонный паркет коридора. Крик застревает в горле, она отчаянно сжимает ладонями горло не в силах проронить ни звука и… Просыпается. ― Тише, тише, ― ладонь прохладная, легко касается лба, выстужая пылающий внутри и снаружи пожар. Кожа липкая от пота и будто бы другая ― не ее. Вдох. Выдох. Только не заплакать снова. Не при Яне. ― Насколько все плохо от одного до десяти? Как будто ее это, правда, волнует. Но сказать что-то необходимо. Молчаливые тоскливые переглядки можно оставить на потом. Они неизбежны, как неизбежно расставание. А прямо здесь и сейчас она и Яна есть друг у друга. И на этом стоит сосредоточиться. ― На пятерку. Ты обгорела, но не так сильно. Тебя спасла кушетка. Заслонила от… В общем, заслонила. Яна не врет. Смотрит открыто и серьезно ― ни тени лукавства во взгляде. Стоп. Кушетка? Откуда она знает? Читала отчеты полиции о пожаре или?.. Да какие отчеты! Никто и близко не подпустил бы к сгоревшей больнице обычных следаков ― ни после всего, что вокруг происходило. Значит, Яна была там. И пришла за ней. ― Это все ты. ― Прости, что? В лаборатории произошло короткое замыкание. Сама знаешь ― технику всю ночь лихорадило. Лихорадило, как же. Спасибо парням ― если бы не их поддержка и помощь с камерами, то у Вероники ничего бы не вышло. Одно дело ― проникнуть на вражескую территорию. Совсем другое ― добыть необходимую информацию. А потом спастись. ― Спасибо. ― Не за что, ― Яна улыбается коротко, но ярко. ― Тебе все-таки стоит поспать. Врач оставил модулятор сна, если хочешь, могу вколоть. ― Хочу. Уж лучше скачущие по радуге единороги, чем запах горящей плоти и невыносимый жар. Возвращаться в сонное царство кошмаров она пока не готова. Не сейчас. Потом ― в тихом одиночестве собственной спальни. На простынях, сохранивших едва ощутимый запах знакомых духов. Этот запах… Голову кружит. Вероника осторожно ведет носом вдоль усыпанной веснушками шеи. Яна в отражении зеркала улыбается широко, скрывая лукавый блеск глаз быстрым взмахом ресниц. ― Потрясающе выглядишь. Рядовой комплимент сейчас звучит совершенно особенно. Ей никак не удается совладать с голосом ― тот проседает на пару тонов, выдавая с головой. Но на это абсолютно плевать. Веронике хочется еще больше этих едва заметных довольных улыбок, больше мимолетных прикосновений. Щелчок двери мигом приводит в чувства. И вот они уже пара подруг, что прихорашиваются перед зеркалом в туалете бара ― сразу после горячего, несдержанного поцелуя. Яна легко ведет помадой по губам. Простое, привычное действие отдает в неоновом свете чистым искусством. ― Пойдем, что ли? Улыбается, пальцами ладонь цепляет, тут же устраивая ее на своей талии. Как всегда уверенная в собственных желаниях. Иногда Вероника завидует. Иногда злится. Но все чаще потакает. Потому что с каждой встречей они все больше совпадают в одном ― в желании быть рядом. Это непросто, сложнее всего, что она знала. Слишком тяжело притвориться, что долго и счастливо ― про них. Ни разу не. Но отчего-то Вероника сейчас здесь, в сияющем неоном новогоднем баре. С Яной. А не дома одна. Отчего-то в груди болезненно горячо бьется сердце, стоит той легонько стукнуть кислотно-ярким коктейлем в высоком стакане об ее стакан. ― Знаешь, раньше говорили ― как новый год встретишь, так его и проведешь. ― Знаю. В прошлый я дежурила в участке, и в итоге весь год провела на работе. ― Так выпьем за то, чтоб в новом это не повторилось! Ее беззаботная радость заразительна. Вероника поддается. Быстрое, невесомое касание губами губ ― кисло-сладко, терпко, волнительно. Пальцы Яны вплетаются в волосы, не давая отстраниться. Ближе притягивают. Поцелуй со вкусом, кажется, лучшего пожелания все длится, и если бы только… ― Потанцуем? ― Яна улыбается. Раскрасневшаяся с чуть смазавшейся помадой улыбается так искренно и ярко, что Веронике остается лишь чуть сжать ее узкую ладонь, утягивая на блестящий, переливающийся огнями танцпол. И нет ничего естественнее, чем скользнуть ладонью по обтянутой серебристой тканью спине, притягивая ближе. Плавно, легко покачиваясь на волнах пронзительно знакомой музыки. Нет ничего желаннее тесного, но короткого касания бедром бедра. И ничего чувственнее тоже нет. Яна вздыхает едва слышно, голову на плечо опускает ― мягкая, податливая. Дыхание тут же перехватывает, и как же хорошо пусть на вечер, но забыть обо всем, что их разделяет. Здесь и сейчас они вместе. Одна мелодия сменяет другую, подталкивая ближе друг к другу. Кажется, воздух между ними искрит от напряжения, мгновенно накаляясь. Яна в ее руках разворачивается, голову на плечо откидывает, льнет всем телом ― вот так просто. Потому что хочет. Потому что знает, что Вероника хочет тоже. Но никогда не… ― Уйдем отсюда? Не хочу, чтоб на нас пялились. И Яна понимает. Не хочу, чтобы на нас пялились, ведь это только для нас двоих. Особенное и сокровенное. Безумное от и до. То, от чего Вероника на самом деле не желает отказываться. Музыка, гул голосов отступают, барный неон выцветает в нейтральный бежевый ее спальни. Никаких ярких цветов. Ничего вызывающего. Только сияющая на фоне темного окна Яна. Легкая улыбка, рыжие волны кудрей, россыпь веснушек на ключицах и плечах. На небольшой, высокой груди, часто вздымающейся от быстрых, кусачих поцелуев. Платье серебристым водопадом стекает к ногам, обнажая самую ее суть. Она вдруг улыбается шало, пальцы в волосы запускает и чуть тянет к себе, сама тянется вверх. Не оставляя ни шанса. Ни пересчитать веснушки, ни нацеловаться вдоволь. Ни отстраниться. Вероника пропала еще в тот момент, когда Яна впервые пришла к ней. Вот только признаться себе в этом вышло только… ― …Сейчас. С нее мигом слетает сонливость: Яна в дверях беседует с кем-то. Мелькает белый халат, и вот ей уже поправляют подушку, помогают сесть ― всего лишь медсестра. Но для паранойи никогда не бывает слишком поздно. Она только кивает благодарно. Яна, замершая поодаль, несмело подбирается ближе. Просит медсестру пригласить врача, раз уж больная, наконец, пришла в себя. Отчего-то Вероника уверена ― ей пора. Притворяется или, и правда, не хочет уходить? Яна улыбается вдруг едва заметно, на стул присаживается, глядя внимательно и серьезно. Кажется, она прекрасно знает, о чем Вероника думает. Может, сама думает о том же ― а вдруг? Разгадать ее у Вероники так и не получилось. И будет ли шанс ― ― Если вдруг будет желание. Или возможность и желание. В ее слабые подрагивающие пальцы ложится ключ-карта. Огненно-золотой феникс расправляет крылья, взметая огненные брызги вокруг. Вероника забывает как дышать. ― Символично. Глухо, сдавленно. Слишком многое хочется сказать, но и этого вполне достаточно. Яна понимает. Как и всегда. ― Рада, что тебе нравится. Поцелуй невесомый, едва ощутимый ― и Вероника подается вперед, за шею обнимает, не дав отстраниться. Очередное спасение мира подождет. Или что там ее… Без разницы. Абсолютно наплевать. Здесь и сейчас есть только этот поцелуй. И обещание скорой встречи, крепко зажатое в ладони.