Отвратительный вкус сладкого воздуха (а я все ещё продолжаю дышать)

— Черт, — проворчал Чуя, протирая заспанные глаза и ковыляя к входной двери, уже зная, кого он найдет по ту сторону. Потому что был только один идиот, достаточно глупый, чтобы разбудить его в такой нечестивый час посреди недели. «У этого дерьмового ублюдка должно быть хорошее оправдание для этого дерьмового визита в этот ещё более дерьмовый час». Когда Чуя нашел Дазая на пороге своего дома в 2 часа ночи, промокшего и покрытого грязью и травой, первым чувством, прошедшим через его измученное тело, было раздражение. Однако это было до того, как он внимательно посмотрел на выражение лица своего бывшего напарника. -/- Он сделал шаг назад и тихо позволил Дазаю перешагнуть через порог и пройти мимо него в дом. Запах алкоголя, исходивший от него волнами, не означал ничего хорошего. Вздохнув, Чуя закрыл входную дверь и поплёлся за Дазаем в гостиную. Дазай стоял посреди комнаты, выглядя немного дезориентированным, с безвольно опущенными руками и сгорбленными плечами. — Садись, — пробормотал Чуя, прежде чем повернуться к ванной, чтобы взять аптечку и полотенце, чтобы высушить влажные волосы Дазая и избавиться от самой ужасной грязи и травы, прилипших к нему со всех сторон. Они оба молчали, пока Чуя помогал Дазаю снять промокшие слои ткани с его дрожащего тела. Бинты были ослаблены и окровавлены под его одеждой, как будто он не удосужился правильно их перемотать после того, как закончил все, что, по его мнению, ему нужно было сделать. Чуя внутренне содрогнулся, увидев руки Дазая под ними, отслеживая новые и старые следы, в которых было много разных историй, разглядывая новые фиолетово-синие синяки, разбросанные по уже избитой коже. То, что он привык к выходкам Дазая, не означало, что его не беспокоило то, что он сделал с собой. Чуя вставил нить в иглу, предварительно тщательно очистив раны, что, как он знал, сам Дазай не стал бы делать, если бы ему пришлось делать заживление самому. Он должен, однако, подумал Чуя, кладя руку ему на плечо и мягко сжимая. Он должен работать. Дазай оставался совершенно неподвижным под твёрдыми пальцами Чуи, пока тот сшивал и перевязывал его обратно. И Чуя задался вопросом, чувствовал ли Дазай это вообще. Возможно, нет, с другой болью, которая бушевала в нем, занимая все пространство, не оставляя места ни для чего другого. Резкое покалывание горя заставило его сглотнуть. Он поднял руку, чтобы потянуть несколько прядей волос за ухом Дазая. Нежный жест. Закончив, он отложил аптечку в сторону и достал сухую и теплую одежду, еще несколько полотенец и пузырек обезболивающего. Сначала Чуя положил две таблетки в руку Дазая и протянул ему стакан воды. Он смотрел, как Дазай брал их, не обращая внимания на то, как его пальцы слегка тряслись вокруг стакана. Затем он провел Дазая в ванную и предупредил, чтобы он не запирал дверь и не делал никаких глупостей, пока он там. Потому что, если бы он это сделал, Чуя сломал бы дверь. И это было бы не весело. Чтобы быть уверенным, Чуя забрал все опасное, что Дазай мог использовать, чтобы снова навредить себе. Это включало большую часть его лекарств из кабинета, чтобы уберечь Дазая от остальных таблеток. Пока Дазай был в ванной, Чуя на мгновение постоял в коридоре и выдохнул. Он провел рукой по волосам, а затем поставил чайник, чтобы заварить чай. Он стал пить чай совсем недавно — больше чая и меньше тяжёлых напитков. По крайней мере, он попытается. Он попытается держаться подальше от алкоголя в следующий раз, когда его эмоции настигнут его после кровавой миссии. Потеря хороших мужчин и женщин под его командованием, потерю подчинённых он презирал. Так было всегда — чувство вины, царапающее его, и его изнуряющий гнев. Он знал, что это слабость мафии, и все же… он не мог избавиться от нее. Это было просто то, кем он был. И то, что он даже подумал о том, чтобы пить чай вместо того, чтобы схватить бутылку, чтобы напиться, было глупо благодаря Коё-сан. Она нашла его однажды ночью несколько недель назад после неудачной миссии, и это было, по меньшей мере, неловко, когда он был наполовину не в своем уме, на грани того, чтобы рвать на себе волосы, а ликер пролился на его штаны. Коё-сан мельком взглянула на него, а затем поклонилась, пока не оказалась на уровне его глаз, как всегда грациозно, положив свои гладкие руки ему на плечи. Он вздрогнул от ее прикосновения. «Может быть, тебе стоит попробовать чай в следующий раз, парень». Он смотрел на нее широко раскрытыми и блестящими глазами. Даже с его разумом, затуманенным дымкой алкоголя и агонии, слова, которые она произнесла, были ясны как день. Так они врезались в его память. И это было так. Чуя смотрел на чайник, ожидая, пока закипит вода, размышляя, не приготовить ли ему что-нибудь поесть, но передумал. Дазай, наверное, не был голоден. И если Дазай не хотел есть, никакие настойчивые требования (или крики) Чуи не помогли бы. Он потянулся к одному из шкафов, чтобы достать чай. Он достал из коробки зелёный чай с лимоном и надеялся, что Дазаю он понравится настолько, что он выпьет его. Когда он вернулся в гостиную, в его руках находился поднос с двумя дымящимися чашками, Дазай снова был на диване, подтянув ноги и обхватив их руками, глаза пусты, а волосы мрачно падают на лоб. Но, по крайней мере, теперь он был сухим и чистым. Чуя сел рядом с ним и протянул ему одну из чашек. — Зелёный чай с лимоном, — пробормотал он. «Попробуй немного согреться». Он заметил, что, несмотря на сухую одежду, Дазай снова начал дрожать. Он наклонился вбок и схватил лежавшее сбоку одеяло. Ему удалось потянуть его вокруг Дазая, не пролив ни капли чая. Удовлетворившись, он откинулся на спинку кресла, взял свою чашку и медленно отхлебнул тепло. Некоторое время было тихо, тиканье часов отдавалось эхом в их спокойствии. После того, как Дазай наклонился, чтобы поставить свою пустую чашку, прежде чем откинуться на подушки, он повернулся к Чуе и прошептал: «Спасибо». Его голос звучал грубо. Как будто он кричал какое-то время — или, возможно, плакал. Чуя внутренне вздрогнул, сердце болезненно сжалось в груди, и ещё раз внимательно посмотрел на него. Дазай выглядел совершенно изнеможденным. Изнеможение и боль исходили от него волнами. Слишком острые края его тела, видимые в игре тени и света в тусклом свете гостиной Чуи, указывали на то, что он некоторое время не ел достаточно. Каштановые локоны, чуть длинноватые и обнимающие его пепельные щеки, кричат ​​о равнодушии и пренебрежении. К сожалению, в этом не было ничего нового. Чуя видел это много раз — и впереди будет ещё много таких моментов. Да, это произойдет, но, по крайней мере, сейчас Чуя (и другие тоже) будут рядом, чтобы поймать его, когда он споткнется и упадет — в прямом или переносном смысле. Иногда они разговаривали, а иногда Чуя молчал, когда Дазай не хотел говорить. Но Чуя снова сшивал Дазая, заворачивал его в свежие бинты и теплые одеяла, давал чай, воду, еду, а иногда и что-то более существенное, если того требовало время. Чуя потянулся, чтобы коснуться его щеки, и Дазай немного наклонился от прикосновения. Он улыбнулся, позволив своей усталости проявиться. В конце концов, уже было больше 3 часов ночи. Было поздно — или рано, в зависимости от того, как на это посмотреть. И ему нужно было приступить к работе через несколько часов. Мори, вероятно, не слишком обрадовался бы, если бы он бегал с затуманенными глазами, а это означало бы, что он был бы менее эффективным. Но это было ничего не делал раньше. Он поцеловал Дазая в губы, вырвав у него тихий вздох, позволив прикосновению задержаться на мгновение. Чуя закрыл глаза. На вкус Дазай напоминал теплый чай с оттенком острой горечи виски и дыма. Затем он немного отстранился, его пальцы все ещё задержались, поглаживая закрытые веки Дазая. — Все в порядке, — пробормотал он, и их дыхание смешалось с близостью между ними двумя. Затем он полностью отстранился, чувствуя себя немного похолодевшим от внезапной потери их близости. Чуя вздрогнул, встал с дивана и протянул руку, подтягивая Дазая вверх, одеяло спадало и скатывалось у его ног в носках. — Давай спать, ладно. И Дазай склонил голову и последовал за ним в спальню и перспективу сна, возможно, на этот раз без его навязчивых кошмаров. -/- Это начинается с лёгкого щекотания под его кожей (но в других случаях оно врезается в него без предупреждения с полной силой). Зуд медленно (а иногда и со скоростью быстрее скорости света) подкрадывался и просачивался в него, сквозь каждую щель, охватывал и обволакивал его внутренности, со знакомой тяжестью оседал в костях. Это похоже на голод (ему нужно заполнить пустоту в своей груди), жажду, требующую удовлетворения, царапающую Дазая своей потребностью в кровожадности (он хочет,должен видеть это; теплый красный цвет стекает по его жалкому оправданию). оболочка считается телом) и его потребность в боли. Потребность в такой боли, которая уводит его от страданий. Потому что, по крайней мере, такую ​​боль он может вынести, такую ​​боль он может контролировать. Ему нужно сдаться. Потому что иначе… Итак (как и миллион раз до этого) он берет нож, рисуя линию за линией, почти как карандаш на холсте, и белое окрашивает в красный цвет. Его пальцы скользят по руке, он берет кожу между пальцами и сжимает. Бесчисленное эхо голосов (просящих, умоляющих, кричащих) затихает, стук его предательского сердца успокаивается до приемлемой громкости, чтобы он мог снова дышать (хотя он хотел бы, чтобы его лёгкие перестали двигаться). Красная кровь стекает по обеим его рукам, между пальцами (собираясь оранжево-коричневым цветом под ногтями) и на грязную плитку в ванной, пурпурно-синяя уже расцвела, сильный ожог, пробегающий по нему, в конце концов становится достаточно громким, чтобы притупить его страдания и заполнить пустоту (хотя бы ненадолго). (Но этого недостаточно. Этого никогда не бывает.) Выдох покидает его все ещё функционирующие лёгкие, скользкий от крови нож выскальзывает из рук и стучит по плитке. Снаружи мрачные тучи предсказывают приближение дождя. Это блаженство. Это пытка. Это бесконечный цикл. Той ночью, пока дождь продолжает лить, быстро промокая его до костей, Дазай находит реку с высоким мостом. Он прыгает, но не тонет. И, возможно, он не тонет. Может быть, он не умирает. Но пока он лежит на спине на мокром и тёмно-зелёном берегу одинокой реки, глядя полуприкрытыми глазами на темное небо без звёзд, кашляет грязной водой и дрожит, стуча зубами. Лёжа там, с голодными лёгкими, жадно втягивающими свежий ночной воздух, он все равно задыхается.