По следам нашей вечности

      Дольше, чем кто-либо из живых на планете Земля сможет вспомнить; ежегодно, в один единственный день первого ноября, в уцелевших коридорах давно забытого замка, стены которого продолжают держаться, должно быть, волшебным образом, некто ангельским голосом начинает петь. Одну и ту же песню, но неизменно чарующим голосом, что волнами отбивается от стен и проникает в самые глубины души. Вероятно, он пытается поделиться своей давней историей.       Поклонники приключений из разных поколений неоднократно наведывались в заброшенное здание, несколько раз даже организовывали целые экскурсии — неофициальные, естественно (никто бы «свыше» не одобрил посещение разваливающихся сооружений). После, упомянутые исследователи строчили о пережитой волшебной ночи сначала в газетах, а с течением времени, уже в интернете, но сказать что-то дельное, на самом деле, мало кто мог — слишком были очарованы. Некоторые из них не теряли надежды найти сам источник звука. Смельчаки в самом деле бродили по вычурным коридорам, норовя отыскать создание не от мира сего, но никому не удавалось: звук будто доносился из самих стен.       Те, кому было не все равно, могли лишь догадки строить насчет мистических загадок этого замка, а многие родители и вовсе предпочитали своим детям рассказывать об этом под видом страшной истории, чтобы в будущем соваться туда не думали, раз неизвестно что там.       И только древние стены знают всю правду.

𖤍𖤍𖤍

      Ночь выдалась светлой. Луна в течение всей ночи возвышалась по-особенному величественно и ярко, будто намеренно освещая давным-давно заросшую тропу, на которую когда-то смели ступать только золотые вершины общества. Ночь, при всем своем величии, даже во время поздней осени не так уж длительна, и всё ближе движется рассвет. Пастельно-розовый мазок, едва заметный по-началу, совсем скоро будет виден на горизонте. Едва ощутимый ветерок гуляет между ветвями деревьев, густо рассыпанных в округе, создавая стену из зелени. Запах свежести и хвои витают в воздухе, а тишина прерывается лишь повторяющимся уханьем сов.       На высоком холме возвышается старый замок. Всё в округе уже давно заросло травой и различными растениями, а некогда величественные каменные стены — плющом. Лунный бледный свет освещает витражи с выбитыми узорными стеклами, отсвечивая на тех немногих уцелевших до этих пор осколках. Царит атмосфера загадочности и неизвестности, но она вовсе не внушает страх. Скорее наоборот: в холодных стенах, словно старом сундуке, заточены спокойствие и история.       Ворота, много лет назад обустроенные наилучшим образом, чтобы не проскользнул через них нежеланный гость, теперь развалены, открывая вход всем любопытным существам, и, как и всё здесь оставшееся после безжалостных воздействий времени и наглых человеческих рук, едва ли напоминает хоть что-либо из того, что представляло из себя когда-то.       Внутри повсюду от пола до высоких потолков летает пыль; темно, несмотря на то, что луна упорно стремиться пропустить свои лучи света как можно дальше. Вдоль протяжных коридоров разбросаны обломки разрушений, винтовые лестницы обвалены, а воздух спёртый и почти загробно холодный. Данный замок, по неизвестным причинам, уже давно не рассматривается как важный или интересный для истории объект, оттого и какому-либо уходу не поддается. Лишь фантомно здесь можно ощутить былую атмосферу величественности и роскоши: современному человеку одна лишь мысль об этом покажется абсурдной.       С наступлением третьего часа ночи ветер на улице усиливается и со свистом залетает во все щели замка, разгоняя слои пыли и мелкий мусор. Под шум ветра, через выбитые некогда застеклённые двери, ведущие на веранду, белая густая дымка заползает в комнату, что в сравнение с другими кажется более чистой. Она кружится в хаотичном порядке по всему небольшому помещению, после, снова возвращаясь на веранду, петляет восьмёркой и начинает рассеиваться.       Дым сменился силуэтом человека.       В лунном свете его можно потерять, тот такой же бледный и весь в белом — хлопковой рубашке и таких же штанах. Некоторые мгновения он стоит, не двигаясь, но затем, на лице расцветает лёгкая улыбка. Он резво оглядывается по сторонам, выискивая преданным взглядом то заветное, и, не найдя желаемое, поджимает губы и начинает несдержанно теребить край рубахи.       Мужчина вновь отворачивается, устремляя взгляд на темный лес и луну, что возвышается над ним. Совсем уже не теплый воздух обволакивает тело, вороша темные волосы, но не получая никакой реакции — не то чтобы он мог чувствовать холод. Тот продолжает смотреть пристально, с годами совсем не растеряв теплые чувства к природе и любым её проявлениям. Будь это только возможным в сей единственный день свободы — непременно бы, сразу после встречи с тем, кого сейчас нетерпеливо ждёт, вырывался с ним в густой лес. Но, как бы то ни было, их свобода не всемогущая, оттого мечты о прогулке по впадающему в дрёму лесу и встречу с бодрствующими животными остается лишь теплиться в его мыслях… Следующий, куда более сильный поток ветра, мужчина ощущает уже потому, что это вновь вовсе не простое явление природы. С неизменным восторгом в глазах наблюдает за танцующим черным, как вороново крыло, дымом.       Дым рассеивается, оставляя за собой ещё один силуэт. Мягкой походкой он ступает ближе к первому, сливаясь с ночью — тот одет схоже, только в черное. Его светлые, почти белые волосы развеваются на ветру, ещё больше оголяя красивые черты лица. Он останавливается в нескольких шагах от мужчины в белом и счастливо улыбается, чуть наклонив голову вбок. Всё происходит словно впервые. Каждый год одно и то же. Оба замирают, боясь прикоснуться, боясь произнести лишнее слово, и все, что остается — сверкающие глаза напротив; в них слов и чувств плещется больше, чем представляется возможным описать, и в радужках напротив каждый, вовсе не метафорично, видит схожесть с собственными: эта удивительная, точно волшебная особенность, неизменно греет уже давно мертвое сердце.       — Моя агатовая прелесть… — выдыхает мужчина в белом, первым сокращая дистанцию и крепко обнимая.       — Юнги… — шепчет Чимин, обнимая в ответ и прижимаясь сильнее.       На некоторое время воцаряется тишина: замолкают не только их души, но словно и сама природа. Никто не представляет возможным оторваться от другого. Юнги отодвигается немного лишь для того, чтобы накрыть щеки Чимина своим ладонями, рассматривая его лицо с таким восхищением, будто правда впервые, и с той нежностью, что напоминает тому о его значимости. Эти чувства неизменно вспыхивают в нём при встрече: так было в прошлом году и в позапрошлом. И сотни лет назад. И тогда, и сейчас Чимин одинаково ощущает это всеми фибрами души.       Юнги ласково поглаживает его кожу большими пальцами, смотря прямо в глаза, когда чувствует, как его запястья мягко обхватывают в ответ руками. Он наклоняется ещё ближе, целуя холодные, но от этого не менее желанные, губы и незамедлительно получает ответ. Поцелуй неторопливый, как и течение времени в разлуке, и тягучий, позволяющий вкусить каждое малейшие ощущение. Секунды вскоре выливаются в минуты, не видая своего конца, и они дают возможность запомнить каждую из них на следующие триста шестьдесят четыре дня.       — Безумно рад тебя видеть, — тихо произносит Чимин, прервав поцелуй, чтобы уткнуться носом в шею Юнги.       — И я тебя, — звучит в то же мгновение, а после Юнги запускает пальцы в светлые волосы. Все такие же мягкие.       Через некоторое время Чимин нехотя выкарабкивается из объятий, не выпуская одной руки Юнги, и осматривается. Проходит внутрь комнаты, с интересом щурясь в попытке разглядеть больше деталей. Юнги плетется следом, крепче сплетая пальцы, и слышит тихую усмешку.       — Все такие же развалины, — выдыхает Пак задумчиво и с толикой досады. Даже спустя года он не может не вспоминать как красиво было в их замке. Во всем величественном сооружение, а не только в его любимой комнате, но он и правда не может и не будет отрицать, что по-особенному печально теперь смотреть на несчастные руины на почетном месте когда-то большого ложе с мягкой периной: в нем необычайно приятно было тонуть под давлением горячего тела любимого короля и не думать ни о каких бедах внешнего мира.       — И все же радует, что никто не создал ещё большего хаоса, — он снова поворачивается к Юнги. — Чем некоторые грешат. Я уже не говорю о том, что они беспардонно вторгаются сюда, так ведь и черт пойми чем занимаются, понимаешь, душа моя? — хмурится и подходит ближе, чтобы, снова, обвив Юнги руками, прижать того ближе.       А Мин слабо ухмыляется, игриво начиная перебирать тонкую ткань чужого воротника рубашки.       — Ну, безобразников всегда хватало, но ведь в этот волшебный день они приходят сюда из-за тебя, — поднимает взгляд, неизменно полный восторга. Он приближается ещё ближе, шепча прямо в губы: — Твой восхитительный голос творит чудеса, сводя всех с ума, но я единственный, кому суждено было поддаться твоим чарам безвозвратно, — и вновь целует, в этот раз более настойчиво, но по-прежнему нежно. Чимин улыбается в поцелуй, ощущая такой прилив трепета во всем теле, как когда-то очень давно, в ночь, когда ему посчастливилось услышать почти те же слова впервые. И все они слетели с уст одного человека.       Чувствуя руки, плавно скользящие по его телу, он только больше подстраивается под касания, дарит нежность и прикосновения в ответ, и мысленно передает, что ни в коем случае не оставит любимого без своего пения и сегодня.       В комнате, когда-то служащей солнечными покоями короля, который сейчас в руках держит самое драгоценное, что у него было при жизни, ничего не напоминает о былой роскоши. Темно, холодно и сыро. В комнате, в которой триста шестьдесят четыре дня стоит нерушимая тишина, сейчас в унисон звучит «я люблю тебя».       И это вселяет в холодные стены жизнь, словно смерть никогда и не ступала сюда.       Внезапный грохот заставляет двоих оторваться друг от друга с нескрываемым возмущением.       — Кто на этот раз? — хрипит недовольно Юнги.       — Любопытные проказники, — шипит Чимин, уже слыша приглушенный разговор, — судя по голосам, — двух парней. Хотя разговором это сложно назвать, скорее чистая ругань касательно вызванного нежелательного шума.       — Ну ты слышишь это, уши вянут! — пищит Чимин, глядя на мужчину рядом, и начинает возмущаться ещё больше, заметив, как подрагивают плечи того от смеха. Хотя Юнги, в общем-то, согласен с ним, и в итоге озвучивает это.       Голоса приближаются, и спустя несколько мгновений в дверном проёме показываются два парня. Выглядят они, по не скромному мнению старших, откровенно плохо. Быть может, те беспризорные или ещё что? Потому что иначе они не могут понять, почему их одежда такая растянутая, а штаны у одного вообще разодраны на коленях. Безобразие какое-то!       Юнги и Чимин переглядываются, недовольно морщась, и продолжают наблюдать за незваными гостями, ожидая, когда они оставят их наедине. Один из парней расхаживает по комнате, заглядывая в каждый угол и подзывая своего товарища посмотреть на любой найденный обломок или мусор. Данные действия вызывает лишь пару осуждающих взглядов, один из них с отчетливой, хорошо Чимину знакомой, примесью надменности: это не может не пробудить мимолётные воспоминания.       Вдруг, все тот же парень наклоняется и поднимает что-то мелкое, очевидно, обломок от чего-то большего, и хмурится, пытаясь понять, что это может быть. Он и его друг рассматривают деталь дольше всего предыдущего, вызывая интерес и у обителей комнаты. Они подходят ближе, не боясь быть услышанными или тем более увиденными.       Чимин не верит своим глазам. Такого просто быть не может. Он поднимает взгляд на не менее удивлённого Юнги и не может понять, что чувствует, увидев маленькую уцелевшую частичку важнейшего события из прошлого. Они не замечают, продолжая смотреть друг на друга, как два парня уходят, откинув так и не опознанный объект, что на самом деле является небольшим обломком великолепной маски. 𖤍 В Большом зале стоит приглушенный гул переговоров. Он полон гостей в шикарных одеяниях и изысканных масках всех оттенков и форм, частично скрывающих лица присутствующих. Белоснежные колоны в сравнении с движущимися крупицам кажутся теперь ещё больше, а свет от больших хрустальных люстр отражается на каждом драгоценном камне каждого наряда или аксессуара. Агуст продолжает пристально и немного самодовольно осматривать всех прибывших. Пальцами, украшенными в золотые перстни, он держит бокал с вином, не спеша осушать его. Если быть честным, Мин просто пытается слиться с обществом, чтобы не так бросалась в глаза его персона и он мог продолжать наблюдать за гостями, надеясь не услышать «Ваше Величество» хотя бы некоторое время. Роскошная белая маска со сверкающими узорами частично скрывает лицо, но все же лисий, оценивающий взгляд отчётливо искриться через прорези для глаз. Едва ли не каждый присутствующий с кем-то в паре, ведёт беседу с наиболее близкими по статусу, посмеивается фальшиво, останавливая себя от лишних слов каждым последующим глотком вкуснейшего вина. Мин Агуст находит подобные представления увлекательными для наблюдения. Взгляд скользит дальше, останавливаясь на одной незнакомой, но интересной фигуре. Не проходит много времени, прежде чем Мин словно поддается пленительным чарам, не в силах отвести взгляд: ничего вокруг будто больше и не существовало. Мужчина неподалеку весь убран в черные ткани, и даже с расстояния можно увидеть как каждый миллиметр костюма точь-в-точь прилегает к телу. Золотистые, блещущие узоры на черном воротнике и лацканах придают его ауре ещё больше утонченности. Агусту интересно кто он. Но матово-серебристая маска, украшенная декоративными керамическими цветами сильно скрывает лицо. С одной ее стороны тянутся тонкие цепочки, добавляя образу больше эффектности. Король в восторге. Он не имеет ни малейшего понятия, почему тот стоит один, но невероятно этому рад. Неторопливым, даже аккуратным, шагом, но с конкретным намерением во взгляде, Агуст добирается до своей цели. Он замечает в руках мужчины наполовину пустой бокал, а смотрит тот куда-то вглубь зала, не торопясь передвигаться в ту сторону. Данный гость здесь либо просто впервые, либо приезжий и чужое для него буквально все. — Приветствую, — улыбается Мин, обращая внимание на себя. И когда он ловит его взгляд, Юнги чувствует, как будто мелкие электрические заряды пробегают по всему телу, покалывая кончики пальцев рук. Спустя мгновение ему негромко отвечают. Пухлые губы собеседника растягиваются в робкой улыбке, а голову тот немного наклоняет к плечу. И глядит вдруг так внимательно, что вызывает навязчивую мысль в голове Агуста — загадочный парень перехватывает нить интереса. И, кажется, не узнает его, что также не может не радовать. — Как я могу к Вам обращаться? — пара глаз глядит на него с прищуром, осматривая. Не узнал. Агуст ликует внутри, но виду не подаёт. — Насколько мне известно, инкогнито — главная идея маскарада. Зовите меня Юнги, — только самые приближённые знают, что это его настоящее имя. И когда он снова сталкивается взглядом с собеседником, то ощущает ещё куда большее притяжение, исходящее от юноши. Юнги ловит себя на мысли: он читал в учебниках о похожих чувствах, но совершенно не знает что с этим нужно делать. Но он не может чувствовать это один. — Это точно не Ваше настоящее имя? — недоверчиво тянет тот, начиная одним пальцем поглаживать ножку бокала. — Неужто не верите? — приподнимает брови Мин, не сдерживая лёгкую ухмылку. Мужчина в черном ещё раз прищуривается, но после коротко смеётся. — Не смею сомневаться, Юнги. В таком случае, — он задумывается на пару секунд, отводя взгляд, — зовите меня Нуар. — Нуар? — удивляется немного Мин. — Да, я и правда люблю этот цвет, — звучит наигранно недовольно, — что поделать. — Вполне заметно, Нуар, — взглядом указывает на черный костюм. — Вы словно, — он запинается на секунду, подбирая слова, — черный лебедь. Агатовое великолепие, — Юнги ловит чужой взгляд, замечая, как такие же темные очи напротив начинают сиять от услышанного. — Почему агатовое? — У этого камня великолепные узоры и он бывает совершенно разных цветов. — Что же, — улыбается Нуар, — если я черный лебедь, то Вы, очевидно, белый. Восхитительное сочетание, не находите? — Юнги и не задумывался, какой контраст создаёт его белоснежное одеяние. — Вероятно, — загадочно улыбается Юнги. На несколько мгновений воцаряется тишина между двумя, во время которой оба просто смотрят друг другу в глаза, с каждой секундой умудряясь заглянуть все глубже. И в следующий момент Юнги замечает, как темные сапфиры напротив начинают немного сверкать. Наверняка кто-либо другой и не заметил бы этого, но для Мина в этот момент весь мир сосредотачивается на двух сверканиях. Словно чудом он вдруг может видеть каждую малейшую деталь этих глаз. Сквозь слабый блеск можно лицезреть, как на темном фоне появляются мелкие вкрапления светло-серого, приближенного к серебристому. Они словно тонкими ниточками вплетаются в коричневое полотно, выводя неповторимые узоры. Юнги моргает, только теперь обращая внимания на покалывание в собственных глазах, что вскоре прекращается, не принося сильного дискомфорта. У Юнги светло-серый, почти серебряный, цвет глаз, а у его родственной души, оказалось, темно-карие. И ему не терпится увидеть, каким вышел его собственный узор, потому что у Нуара он выглядит просто потрясающе. Агуст вдруг выдыхает громче нужного, все ещё заворожено смотря на того, встретить сегодня кого совершенно не ожидал. И тот в ответ глядит на него неверяще, медленно моргая в попытке вернуться в реальность после созданного под его взором шедевра на радужках Юнги. Молодой человек в черном приходит в себя первым и вдруг обхватывает свободную руку Юнги, утягивая прочь из Большого зала. Тот не смеет сопротивляться. Наполовину пустые бокалы остаются на первой попавшейся поверхности, а торопливый стук каблуков вскоре разносится по коридорам, что будто тянутся до самой бесконечности, пока инициатор побега, очевидно, пытается найти укромное место. Юнги подсказывает ему и направляет к выходу в сад. Стоит им уединиться и оказаться в тишине вечера, человек в черном оборачивается к Юнги, медля всего несколько секунд, пока окончательно не решается. В следующее мгновение он стягивает с себя маску, являя взору короля свое очаровательное, совершеннее всех им виданных ранее, лицо: — Ну здравствуй, душа моя. Меня зовут Чимин, а тебя? Юнги долго не находит в себе силы ответить словесно, полностью завороженный чужой красотой: ему вдруг кажется, что он должен быть в числе тех, кому не дозволено на того и взгляд поднимать, но он не может оторваться. Эти аккуратные черты, точно из-под руки талантливого скульптора, бархатная на вид кожа, бездонные глаза, украшенные пушистыми ресницами, и губы, словно лепестки роскошных соцветий, что сейчас изогнуты в скромной улыбке. Чимин ждет ответа и раскрытия личности, но учтиво молчит, не торопит. В последний раз засомневавшись, Юнги снимает маску, внимательно следя за чужой реакцией: глаза Чимина мгновенно расширяются в удивлении, когда он понимает кто перед ним стоит. Как-либо высказаться ему не дают: — А я и правда Юнги. С этого момента начинается их история, где им предстоит узнать: станут они друг для друга любовью или врагами. 𖤍       Придавшись воспоминаниям об их первом совместном первом числе ноября, Юнги и Чимин улыбаются. Судьба всё-таки не ошиблась: ни о какой ненависти между ними и речи быть не могло. Ни тогда, ни сейчас.       Ностальгировать долго не приходится — Чимин вскоре прерывает этот процесс, перетягивая внимание Юнги на себя.       — Прекращай думать о прошлом. У нас не так много времени, пойдем, — скрепив их ладони, он тянет его за собой, и уголки губ Юнги непроизвольно вновь тянутся вверх.       — Куда?       — Хочу прогуляться, — бросает тот легко, будто их возможности не ограничены: дальше ворот им не выйти.       Давние стены встречают своих людей с куда большим энтузиазмом, нежели чужаков вроде тех двух парней, что до сих пор расхаживают по территории и, очевидно, в ближайшее время уходить не собираются. Чимин с Юнги до сих пор ощущают их присутствие, но уже не обращают на это никакого внимания, вместо этого наслаждаясь присутствием друг друга и простыми разговорами. Это именно то весомое, чего не хватало. Загробная жизнь не так уж нудна и, вообще-то, полна людей из жизни, но, в случае Юнги и Чимина, — за исключением самого главного человека. Юнги до сих пор не может простить себе то, что в свое время не поверил слухам о что-то промышляющих ведьмах и ничего не предпринял, в результате став жертвой их деяний: всем не угодишь, особенно когда тебе и твоим законам должны подчиняться.       Обозленные колдуньи сразу взялись за самое важное, что могли у короля отобрать: его любовь. За его прекрасного, светлого и до беспамятства любимого супруга. Смотреть, как тот увядает от неведомой болезни, было невыносимо. Ни один лекарь не мог ему помочь, и ни один солдат так и не отыскал для короля хотя бы одну ведьму. Юнги был в отчаянии, оттого и в ярости.       Мин до сих пор помнит, как с последним вздохом его супруга прямо у него на глазах, вместе с Чимином и в его душе что-то навеки замерло, окаменело до того ощутимо, что после этого Юнги будто бы и самого больше не существовало. Вдоволь погоревать не предоставили возможности ни ему, ни людям: вскоре королевство потрясло ещё одно горе — внезапная смерть совершенно здорового короля. Причиной тому ознаменовали разбитое сердце, но суровая правда в том, что и здесь не обошлось без черной магии.       Когда, казалось, мучения для обоих должны были закончиться, оказалось, что вся суть проклятия раскрывается только после смерти: воссоединение в загробном мире для них невозможно. Всё, что у них есть — меньше одного дня в году, чтобы наверстать упущенное. И ни Юнги, ни Чимин не знают — потворство это или всё-таки изощренная часть проклятия.       Увлеченные диалогом, они обходят большую часть замка, в итоге задерживаясь в Большом зале.       Юнги вдруг вспыхивает навязчивой идеей, что не скрывается от глаз Чимина. Он с подозрением прищуривается:       — Что такое?       — Могу я пригласить тебя, любовь моя, на танец? — улыбается совсем как недалекий и в то же время смотрит так зачарованно, что Чимин теряется: то ли засмеяться, то ли смутиться хочется.       — Танцевать без музыки это уже какая-то высшая степень отчаяния, — подмечает он, но улыбки полностью скрыть все равно не в силах. Юнги всем видом выдает свое возмущение.       — А у меня в голове своя музыка. Потому я и веду, — отвечает он, следом оказываясь совсем близко и вынуждая принять нужную позицию.       — Как пожелаете, Ваше Величество, — звучит вдруг громкий шепот и они трогаются с места.       Кажется, будто живая музыка и правда начинает звучать, а холодные стены наполняться эмоциями и оживать. Две души, что неустанно тянутся друг к другу вслед за столетиями, сливаются в знакомом танце и забываются. И не существует для них ничего более сокровенного, чем такие моменты, что напоминают: терпение во времена разлуки поощряется.       Мелодия в голове Юнги заканчивается, а вместе с ней и танец, уступая место поцелуям. В них нет ничего непривычного, но оба все не могут насытиться ими: не могли при жизни, не могут и сейчас. Отрывается первым Чимин, и только потому, что взгляд случайно цепляется за улицу.       — Скоро уже Солнце взойдет, — замечает он с толикой печали в голосе. Юнги также переводит взгляд на место витражей и заметно тускнеет во взгляде. Как же всё-таки быстро время летит. — А я ещё не порадовал тебя песней, — напоминает он уже с улыбкой и Юнги зеркалит его действия.       Теперь они перемещаются на место библиотеки, где Чимин особенно любил проводить свое свободное время, и порой словно специально прятался среди высотных стеллажей, зная, что Юнги любил его там искать. Сейчас от тех осталось лишь жалкое подобие, но он не изменяет их традициям.       Потому сейчас Мин слышит лишь исполнение до боли знакомой песни его любимым голосом, но самого Чимина не видит. А тот где-то здесь, и Юнги идет вслед за звуком, зная, что их время уже совсем скоро закончится. Особенно высокие ноты отзываются в самом сердце, конец же песни — расстраивает. Это значит, что Солнце вот-вот окончательно ознаменует начало нового дня, а для них — нового года.       Он находит Чимина уже сидящим на полу и грустно улыбающимся. Юнги приземляется рядом, встречаясь с тем взглядом и проговаривая:       — Спасибо тебе.       Чимин молчит, но взгляд не отводит. Ему и не нужно что-либо на это отвечать: всё и так понятно.       — Я тебя люблю, — напоминает он негромко вместо ответа прежде, чем опускает голову тому на плечо, обнимая под руку.       — И я тебя люблю, моя агатовая прелесть, — звучит ещё тише, после чего воцаряется абсолютное молчание. Последние мгновения единства они вкушают молча.       Вслед за голосами замолкают и мысли, среди них остается место лишь смирению. В то же время замок вновь начинает засыпать, провожая души до следующего раза.       Очередные свидетели мистических явлений медленно покидают территорию, сонными встречая раннее утро. А на месте двух силуэтов в библиотеке остается лишь два сгустка дыма, что разлетаются в противоположные стороны, а вскоре вовсе бесследно растворяются. Волшебство уступает место скучной обыденности, а новый день скрывает остатки следов его деяний.       Всё стремительно возвращается на круги своя, не смея более тревожить упокоенные души.