Милый тренер!

Я убиваю себя. Медленно и бесповоротно. Изо дня в день, из года в год. У меня есть деньги, много денег, чтобы покупать фрукты или витамины, но я снова и снова покупаю сигареты. Пачку за пачкой, выкуривая несколько за день. Меня не гнетёт их вред, а скорее радует то, что смерть неумолимо приближается собственными руками. Меня может убить, кажется, всё, чем я занимаюсь. Лёд, посещение сомнительных кабаков, злорадство недовольных мной фанатиков. Но избирательно - только курение. Невольный голос моего подсознания, вторящий когда-то голосу её души, заботящейся о моём прежнем состоянии, ежечасно говорит остановиться и подумать над тем, что я делаю. Но прислушиваться к нему я больше не способна. Внутри меня пустота, прореху которой сейчас растянуть может едва ли не каждая ситуация, в которой я оказываюсь. Любое слово, брошенная неосторожная фраза, действие - все отзеркаливает, увеличивая пространство давящей изнутри боли. Когда-то давно можно было приложить любовь подорожником на возникшую щель, откуда тянуло холодом и отчаянием, и она в моменте зарастала, оставляя только напоминанием маленький шрам. Но сейчас, приложи хоть целый куст алоэ, сквозить будет через каждую его ветвь, а живительный его сок пуще прежнего разъест плоть, исстрадавшуюся и израненную. Ледовые шоу, бесконечная череда грандиозных встреч и менее грандиозных пафосных интервью, посиделки с друзьями и чаепития устроенные коллегами по зубодробительному цеху «фигурное» - все это не приносит мне былой радости, а более - изымает и ту, нещадно измыленную осевшую радость. Дни, часы, минуты - тянутся уже со скоростью заскорузлой черепахи, застрявшей задними лапами в ветках амброзии. Оттого и тяжко, что для многих сопричастных время летит со скоростью света, а для меня еле-еле движется, останавливаясь, запинаясь, цепляясь памятью за ушедший триумф, отчего беспощадная машина воспоминаний рушит моё хрупкое остаточное спокойствие. Мне больше нет дела до прежнего лоска. Улыбка, давиче прилипшая к сухим губам, больше не стремится удержаться на исхудалом, тронутом бледностью лице, и сползает за уходом также, как лямки платья, которые уже не держит тело. Нет, мне больше не больно, потому что больнее быть просто не может. Мне просто никак. Я не стараюсь скрыть усталость напускной задорностью, да и разве что дурак поверил бы, что после поезда, распахавшего мечту вдоль и поперёк, во мне хоть что-то будет способно перекрыть многолетние труды складируемого в вагоны сего поезда шлейфа «последствия». Мне нет больше дела и до той, что когда-то, волчьим чувством подвывала где-то в застенках моего девичьего сердца своей складной любовью. Душа не летит открытой на встречу счастью тёплых объятий у острых ключиц и теплу трепетных тонких губ у виска. Губ у виска, которые позже станут пистолетом, прожегшим этот висок, ударив пулей прямо в распростертую искренностью грудь. Замыленный в остатках сухой памяти образ, тесно спаянный с волокитой любовных драм «Карениной» и побудивший надеть этот кусок бардового кружева, обвившего шею, как смертельная петля, ещё четыре неполных года будет бередить корку на изжившем грудном органе, не давая спокойно спать по ночам, отдаваясь эхом тихого стона где-то в районе шеи. Эти руки. Тонкие, с длинными ледяными пальцами, словно змеи у стен Вифлеема, пронзающие своим ядом через прикосновения, оставляя на коже ожоги, отпечатками ложатся на картинки, всплывающие сквозь сомкнутые чёрные ресницы. Первая любовь, как и последний выстрел в упор - хуже рокового мнимого поезда, могут уничтожить последнюю каплю жизни в горящем страстями теле. Январский холод улиц, перемежающийся с цепким морозным улюлюканием, обдаёт мои руки, пробираясь по ним к телу и оседая в давно умершей женской душе. Сигаретный дым обтекает лицо, оседая дорожкой смога в продрогшем позади воздухе, оставаясь шлейфом на подаренном когда-то в счастливом прошлом палантине. Одинокая слеза, застывшая камнем не на щеке, а уже где-то глубже под кожей, лишь напоминание о том, что в этом мире нет места любимым и любящим. А докуренная мной чёрная сигарета, больше не вредная привычка, а только сигнал к тому, что теперь и только я на верном пути. Состав прибывший на станцию влачит за собой надежду, а ждущим и трепещущим возвращает их когда-то потерянное и вновь обретенное счастье. Но у всего, даже у поездов, есть своя, иная и горькая - темная сторона медали. Медали, что смертью не по телу, а по сердцу, не до мечты, а до жизни. Вам ли об этом не знать - Милый тренер!