Дурные знаки

Он разбирается в дурных знаках лучше, чем кто-либо в их семье. Увидеть черную кошку? Плохо. Пустое ведро? Плохо. Пройти под лестницей — кошмар наяву. Вторники? Ужасно. Вторник, 13 — хуже не бывает. Но самая страшная примета — увидеть в своей племяннице женщину. Он говорит себе: «Бруно, Бруно, ты безумец, mucho loco». Он пытается напомнить себе, что Мирабель — дочь его сестры, часть семьи. А семья — это святое для Мадригал. Для него. Он крадется в стенах — от старых привычек не избавиться, пусть он теперь не изгой, а снова любимый сын, брат и дядя, — крысы бегут за ним, любопытные и умные. Он подходит к стене, за которой находится спальня Мирабель и стоит, прижавшись ладонями к теплому камню. Касита не одобряет, он это чувствует, он это знает, но сейчас Касита спит. Все спят, кроме mucho loco Бруно. Не надо было вам говорить о Бруно. Ох, не надо. Он не хочет смотреть в свое будущее, но оно приходит к нему само. В вихре зеленого песка, неясное, мутное, стыдное: он видит Мирабель, оседлавшую его бедра. Он слышит ее стон, чувствует, как сжимаются мышцы ее влагалища, как ее острые, темные соски трутся о его грудь — и просыпается от самого мощного оргазма, который у него был за последние десять лет. Mucho loco. Pervertido Очередной день рождения очередного члена семьи Мадригал. И на этот раз ему не отсидеться в стенах, как раньше. Мирабель приходит и вытаскивает его на солнечный свет, тянет за руку, смеется, подол юбки танцует, открывая смуглую коленку, в вырезе белой, расшитой цветами блузки видна родинка на груди, и Бруно очень хочет ослепнуть. А заодно — оглохнуть, онеметь и вообще упасть замертво. — Tio Бруно, ну давай же! — весело кричит Мирабель, тянет его за собой в танец. Касита против. Настолько, что плитка под его ногами становится дыбом, и он запинается на каждом шагу. Деревянные перила дарят ему занозы. Горшок с цветами падает ему на голову, и Бруно счастлив — наконец-то можно уйти отсюда, забиться в темноту, спрятаться от себя и своих мыслей. Мирабель идет следом, она — воплощенное сочувствие, истинное сострадание семьи Мадригал. — Садись сюда… Касита, ну как тебе не стыдно?! — Мирабель отворачивается к аптечке, берет пластырь — детский, в цветочек, качает головой. — Ох, надо бы позвать маму… — Нет! — крик срывается с его губ, и он машинально стучит по дереву. Тук-тук-тук-тук-стук по дереву. — Прости, ты еще не привык, — в глазах Мирабель сочувствие. — Тогда ладно, но, предупреждаю, я не обладаю никаким талантом… Она подходит близко, слишком близко, и за духами и ароматом цветов он чует ее запах, запах женщины, и скалится — как дикий зверь, как чудовище из-под кровати. — Прости, дядюшка, — Мирабель стоит так близко, что он чувствует прикосновение груди к своему плечу. — Сейчас, сначала холод. Холод это хорошо. Холод это именно то, что ему нужно. — Теперь пластырь, — порез на лбу она залепляет детским пластырем, улыбается: — Прости, есть только цветочки. И, самое главное. Она наклоняется, касается губами его лба — и изнутри все продирает жгучим, диким, огненным желанием. «Моя!». — Поцелуй и все пройдет, — доверительно шепчет она ему на ухо. Ох, если бы, sobrina. Ох, если бы… Где бы она ни была, он слышит ее голос. Он видит ее фигуру, следит за ее тенью на стенах и на полу, и Касита учится его обманывать: меняет направление звука и света, выращивает двери перед носом и толкает под ноги горшки с колючими кактусами, новой причудой Изабель. Он чудовище, и он это знает. Мирабель — чудо. И это он тоже знает. Его чудо приходит к нему поздним вечером — озябшее, уставшее, но сияющее довольной улыбкой. Луиса что-то там куда-то передвинула, а Изабель вырастила нечто такое! — тут голос Мирабель звенит от смеха, он повторяет ее смех, будто дурное эхо, и она, качнувшись, падает к нему на грудь, беспечно забирается на колени, довольно фыркает куда-то в шею. Бруно боится шевельнуться, чувствуя, как медленно крепнет член в брюках. — Дядя Бруно, твои крысы повсюду, — ворчит Мирабель, ерзая на коленях. — Я их не раздавлю? — Нет. Он проклинает себя за каждое мгновение, но поднимает руки, кладет их на спину Мирабель и чувствует жар ее тела. Мирабель вздрагивает, прижимается теснее, касается губами колючего подбородка. Он опускает голову — неверяще, испуганно, опасаясь увидеть вместо Мирабель этого маленького засранца Камило, но там только она. Мирабель прижимает палец к его губам, подается вперед и тихо шепчет на ухо: «Долорес» О да. Его любимая семья Мадригал. Просто создана для сохранения семейных тайн. А Мирабель беспечным и веселым голосом продолжает рассказывать о новых и новых идеях, о том, что было бы неплохо выйти за пределы Энканто, времена изменились — а ее руки гладят и скользят по его телу, вызывая дрожь. От возбуждения в глазах уже плывет, и он решается — проводит ладонью по ее груди, чувствуя через ткань, как твердеют ее соски. Мирабель на секунду запинается, прикрывая глаза, а потом резко сдирает очки и садится верхом на его бедра. — А еще пастор хочет перекрасить крышу церкви в синий, — бормочет она, прижимаясь к его члену и дрожа. «Помоги мне» — беззвучно шепчут ее губы. Бруно знает, что делать. Ладонь под пышную юбку, панталоны уже развязаны — моя девочка… — Просто синий или небесно-синий? А может, бирюзово-синий? — беспечно спрашивает Бруно, скользя пальцами по ее влажным складкам. Мирабель беззвучно раскрывает рот, выгибаясь под его ласками. — Ого-го, это будет выглядеть прекрасно. Крысы смотрят на них — а значит, милый малыш Антонио может узнать, чем занимаются его родственники. Мирабель обхватывает его член ладонью, и вопросы сохранения тайны в семье, полной чудес, пропадают. Они говорят какую-то чушь, спорят о несуществующих вещах — лишь бы Долорес с ее чуткими ушками ничего не услышала. Они задули свечи, чтобы крысы, а значит, Антонио, не увидели больше, чем смутные силуэты. Остается Касита — и она противно, назойливо скрипит ставнями окна, трещит потолочными балками и красноречиво проворачивает дверную ручку туда-сюда. Ему плевать — Мирабель резко, одним движением, седлает его и Бруно впервые страшно — он чувствует, как она сжимается, как в глазах появляются слезы. — Mi amor… — срывается у него с губ, и он тут же исправляется. — Это была самая лучшая песня моей юности, ты ее слышала? Нет? Я сейчас вспомню… Он прижимает ее к себе, успокаивающе гладит спину. Ох, Мирабель, моя Мирабель, мое чудо, мое безумное чудо. Запах крови кажется невыносимым. Ему даже страшно думать, как же больно ей, и потому не двигается, лишь гладит по спине, пока не стихает дрожь. Он бездумно твердит слова песни — скорее всего, ее вообще не существует в реальности, он выдумывает ее на ходу, пока его пальцы опускаются ниже, к бугорку между ее ног. Мирабель вздрагивает, но уже не от боли. Он ласкает ее, двигаясь по кругу, постепенно увеличивая скорость и она выгибается, прижимаясь к нему. Острые соски трутся о его грудь, мышцы крепко сжимают член и он едва успевает дернуть Мирабель наверх, заливая семенем собственную руку. — Я так люблю тебя… слушать, — шепчет она, покрывая поцелуями горло и колючий подбородок. — Споешь мне еще однажды? — Да, — отвечает он на вопрос, который видит в ее глазах. — Да, cariño mío. Он споет ей все песни мира.

***

Мирабель понимает — она действительно разрушит дом Мадригал. Но не так, как все думали. Втюрилась в собственного безумного дядюшку — о да, да ты та еще сумасшедшая, chica loco. Касита чувствует это — Касита слишком умна, и пытается ее остановить. Она запирает двери, она передвигает коридоры, роняет перед ней цветочные горшки, но Мирабель идет к своей цели. Запустить пальцы в спутанные, черные волосы, в которых серебрится седина. Смотреть в зеленые, чуточку испуганные, чуточку сумасшедшие, глаза. Чувствовать прикосновения там, где — Oh Dios mío! — она даже сама себя не касалась, боясь слишком любопытных ушек Долорес… Бруно иной. Бруно целует жестко, будто ненавидит — и тут же мягко касается языком губ, спускается ниже — Мирабель, запрокинув голову, рассказывает о теленовелле, которую бы хотела снять однажды. Она чувствует, как его язык обводит соски и голос срывается — Бруно подхватывает разговор с веселым смехом, пока его пальцы скользят у нее под юбкой, проникая между ног — туда, где все уже жаждет его, где так влажно и так горячо. Мирабель любит свою семью — о да, искренне, от всего сердца. Но иногда ей хочется, чтобы семья была… не такой дружной и чудесной. Чтобы в доме хоть на мгновение остались только они вдвоем. Бруно опускает ее на кровать, нависая над ней, словно хищный зверь. Вот только глаза его смотрят с грустью, нежностью и страхом, и Мирабель улыбается ему, тянет руки…

***

Они не говорят. Плевать на Долорес, плевать на Антонио, Камило, Изабель… на всех плевать. Целуют друг друга — жестко, почти болезненно, до выворачивающей ребра нехватки воздуха. Языком ниже, ниже — да, умоляю, дай мне это Бруно, я хочу… Мирабель дергается на кровати, пытаясь свести бедра, чтобы продлить удовольствие, и расслабленно замирает. Они перекатываются — она теперь сверху, она проходит тот же путь по его телу, что и он, и Бруно вздрагивает, вжимаясь затылком в подушку. С их губ не срывается ни стона. Они лежат, обнимая друг друга. — Ты смотрел в будущее? — тихо спрашивает Мирабель, и Бруно отрицательно качает головой. Ему не нужен дар, чтобы знать: то, что они лежат здесь, вдвоем — это плохой знак. Очень плохой знак. И стук по дереву не спасет от гнева всего семейства Мадригал. Мирабель засыпает, прижавшись щекой к его груди. И это, наверное, тоже дурной знак, вот только Бруно хочется верить, что знак хороший.