Great Nation

Я тяжело дышал, пытаясь свыкнуться с миновавшими меня проблемами. Яркий свет из окна всё ещё слепил мне глаза. Опираясь руками о койку, я приподнялся. К слову говоря, я сильно убавил в весе... Пружинные замки знатно потрепали меня. Это какое-то чудо, что я остался в живых. Палата вокруг меня была белой и пустой, не виднелось ничего кроме койки, тумбочек с препаратами и маленького шкафчика, где хранились медецинские причиндалы. На двери отображался номер палаты: «1280». За тонкой дверью я разглядел силуэты двух мужчин. На врачей они были не похожи, выглядели скорее как военнослужащие. Мне было легко представить, что это была какая-нибудь важная шишка, снова отчитывающая провинившегося офицера. Я пригляделся к ним, форма на них и правда напоминала военную. Армия Арийской Империи была в этом особенно хороша. Строгие и выверенные одежды помогали распознать в них служивых. Вглядываясь в силуэты, я начал слушать их диалог. «Он жив?» — Пытливо спросил строгий голос молодого парня, который звучал до боли знакомо. Может, это один из военных нашего сектора? Майор Фриц Вендальм? «Да, похоже на то», — ответил ему другой, более грубый голос. Его я узнаю из тысячи. Судя по грозному и внушительному голосу, а также по силуэту, это ветеран войны, Генерал Штрохайм. Генерал служил на Великой Войне, прошёл через множество ожесточённых сражений, и даже был почти убит во время захвата Сталинграда. К счастью, немецкая наука сохранила ему жизнь, и он до сих пор в строю. — «Нет сомнений», — продолжил генерал, — «Доктор Эмили говорил, что он обладает хорошей удачей.» Не нужно было быть гением, чтобы понять, что они обсуждают меня. Куда более меня интересовало другое имя. Доктор Эмили... Генри. Что с ним? Я даже не мог представить, как отреагировал бы, если узнал, что он мёртв. И тут же, как будто читая мои мысли, первый силуэт спросил: «А что с Доктором Эмили?» Этот голос... Да, это однозначно Майор Вендальм. Не представляется мне на его месте кто-либо другой. Майор Фриц Вендальм был героем Второй Арийской Войны. Когда диктатор Адольф Гитлер начал терять власть, народ развязал гражданскую войну, и сторонники Гитлера предприняли все усилия, чтобы подавить мятеж. Одним из героев этой войны был Вендальм, который смог обернуть силы сепаратистов против них самих. Майор Вендальм вторгся в независимый штат Юта, и почти сразу же организовал здесь свой боевой сектор. Именно он взял нас с Генри, чтобы мы работали бок о бок над остатком. «В порядке всё с ним. Наша наука - лучшая в мире», — ответил Генерал, — «Единственная в мире! Вы думаете, им правда было сложно спасти его от простого пулевого ранения?» Генри... Он жив. После того, как мой друг словил пулю в живот за дерзость к Майору Вендальму, я боялся, что навсегда потеряю его. Боялся. А почему боялся? Почему я переживал за него? Это ведь тот самый Генри Эмили, который обрёк меня на страдания... Это ведь тот самый Генри Эмили, которого я так привык ненавидеть... Это ведь «Мистер Улыбашка», пижон, каких поискать... И почему? Почему я так рад слышать, что он жив? «Чёрт.» — Недовольно отозвался Вендальм. В его голосе чувствовалось разочарование. Он так хотел, чтобы Эмили умер? «Да, гражданин майор, не стоило вам в него стрелять.» Эти слова генарала только подтвердили факт того, что разговаривал он с Майором Фрицем Вендальмом. Но почему Майор считает, что Эмили должен был умереть? И что ещё более важно, почему он не знал о том, что Генри жив? Видимо, в определённый момент выжившие разделились. Оно и неудивительно. В том хаосе легко можно было запутаться. «Я не знаю, сэр. Я был сбит с толку. Эмили унижал меня... Я не мог...» ... «Вы подстрелили одного из главных учёных правительства.» ... «Но он же еврей! Не мы ли постоянно твердим, что евреи - вредители?» Я уже устал от этого. Он — гениальный еврей. Такой еврей, каким может быть не каждый ариец. Давно пора бы понять, не в национальности дело. Хотя... Они вряд ли когда-то это поймут. «Как будто бы это важно. Друг мой, когда еврей в действительности незаменим, его лучше не трогать. Вы поступили безрассудно, гражданин майор. Вам бы в пору радоваться, что Эмили выжил. Чего не скажешь о многих других.» Голоса стихли. Силуэты разошлись. Наступила тишина. Лишь раздражающий гул медицинских ламп нарушал это вечное молчание. И вдруг... Я услышал стук в дверь. Через неё я отчётливо мог наблюдать силуэт девушки с явно выделеными широкими плечами. На ней, казалось, был надет халат. Медсестра. «Войдите», — произнёс я. И тут я заметил, как приглушённо и хрипло звучал мой голос. Видимо, пружинные замки ещё и нехило подпортили мои голосовые связки. Медсестра открыла дверь. Передо мной предстала милая девушка, на вид лет двадцати. Её круглое лицо украшали голубые глаза и золотые, словно солнце волосы. На знаке отличия было написано имя «Линда Аккерман». «Здравствуйте, мистер... Афтон, верно?» — спросила она монотонным, усталым голосом. Усталость также отображалась и в её взгляде. Было похоже, что она уже успела обслужить немало пациентов за последние... Несколько часов?? Дней? Ой, да чёрт с ним. Никто не считает. «Да, это я.» «У меня к вам посетитель», — заявила она, приоткрыв дверь для кого-то. Для кого-то, неспособного ходить. Человек на инвалидной коляске медленно въехал в палату, придерживая дверь, которую так любезно открыла для него мисс Аккерман. И это был он. Рыжие волосы, яркие глаза цвета изумруда. Монотонный, но стильный галстук, надетый поверх чёрной рубашки. Это был мой друг и коллега, так хорошо знакомый мне инжинер по имени Генри Эмили. «Я оставлю вас наедине», — заявила медсестра Аккерман, даже не спрашивая нас, стоит ли ей уходить. Генри передвигался медленно, но среагировал достаточно быстро. «Не проблема, медсестра. Нам это и нужно.» «Хорошо», — ответила девушка, — «Я рада, что у вас всё наладилось». С этими словами Линда Аккерман покинула палату 1280. «Ну здравствуй, старина», — поприветствовал я Генри. «Приветствую, Уильям», — ответил мне он, бросив свой хитрый взгляд на меня. Я всё ещё не мог доверять его улыбке. Всё ещё не мог верить его тёплым и вкрадчивым речам... Особенно учитывая тот странный сон. Белое пространство... Лампочки... Почти ничего не помню. «Что ж», — заявил я, — «думаю, мне стоит поподробнее узнать о том, что произошло в тот день... И как ты, чёрт возьми, выжил?» «Хм, история долгая», — отмахнулся Генри. Но я был непоколебим. «Можно подумать, что мы тут недолго. Рассказывай давай.» «Даже не знаю, с чего бы начать», — причитал он, — «Когда я очнулся, из последних сил, я всё же смог добраться до секретной комнаты, откуда услышал твои крысиные писки.» Стыдливо прокряхтев, я продолжил его слушать. «Так вот, еле добравшись до места назначения, я нашёл тебя. Там, в этом костюме. Из последних сил я использовал рацию, чтобы передать армии наше шаткое положение, — заявил Генри. — Вскоре после этого нас доставили сюда. Ходить я пока едва ли могу, левая нога подводит. Но ты относительно в форме, дружище», —улыбнулся Эмили. Стыд. Иначе я не мог описать чувство, которое меня настигло. Это был человек, который, как я думал, ненавидит меня всей душой... Человек, которого я стал пытаться ненавидеть в ответ. Человек, чьего сына я убил. И этот человек спас мне жизнь, когда у него появился шанс. Мне было ужасно стыдно. За себя, и даже в какой-то степени за него. «Спасибо, Генри. Давай покинем эту душную больницу и я отвезу тебя домой», — сказал я, посмотрев ему в глаза. Это был момент примирения. Момент принятия мной человека, известного как Генри Эмили. Я снова почувствовал себя так, будто все зло и негатив исчезают. «Давай, буду только рад,» — ответил мне он. И тут я увидел то, чего за долгие годы не замечал. Его улыбка. На протяжении четырёх лет самоуничижения я думал, что она натянутая. А что если нет? Ведь Генри излучал такое тепло, которое я намеренно отказался замечать, огородив себя твёрдым барьером из холода. Сейчас этот холод растоплен. И всё, что я могу видеть — своего великодушного коллегу, который будто бы вопрошает вернуться в старые времена. Он простил мне убийство Сэмми. Простил мне всё то, что я про него говорил. И тогда... Мне стало ужасно стыдно. Когда я строил из себя великого творца, я погубил множество жизней. Нет... Это не должно быть так. Генри должен ненавидеть меня. Нет, это всё ещё было ради великой цели.... Но лишь одна жизнь, потеря которой заставила меня впасть в ярость — жизнь моей собственной дочери. Элизабет так хотела увидеть созданных нами роботов, и я так это ненавидел. Я толкал её, я наказывал её, я запрещал ей. Моя жена страдала амнезией. Она постоянно всё забывала, и лишь её семья была ей знакома и дорога. Я постоянно ругался на неё, и если надо, скидывал на неё ответственность. Она была глупой. Безнадёжно глупой. Но я на неё положился. Она пообещала мне, что будет помнить мой завет и защищать дочь. Элизабет осталась наедине с матерью, и буквально молила её о том, чтобы та отвела её в мастерскую. И я возложил ответственность на жену. В тот день Элизабет Афтон погибла. Моя жена, Джоан Брукс, была виновна в этом. Мой друг, Генри Эмили, был виновен не меньше. Ведь это Джоан не сдержала слово! Ведь это Генри... А что сделал Генри? Программа по убийству была моей. Я... Нет, я не виноват. Я не могу быть виноват. Я учёный, у учёных всё под контролем. Джоан просто всё испортила. Да, именно так. Иначе быть не может. «На протяжении трёх лет ты бил её, ругал, бессмысленно клеветал. И ради чего?» Не надо, Генри. Не начинай. «Ради того, чтобы подать на развод? Чтобы судиться с ней?» Замолчи. «Ради того, чтобы выиграть суд, развестись и выгнать её из дома?» Замолчи! «Ради того, чтобы она всего через день распрощалась с жизнью?» Заткнись! Тихо! «Я понимаю, тебе неприятно, Уильям», — продолжил он уже монотонно и даже угрожающе. — «Но тебе всё таки придётся сменить лампочку». Прежде чем я успел что-то осознать, я понял, что в меня только что влили снотворное. У меня была доля секунды, чтобы посмотреть на правую ногу. На ровные шрамы и осыпанную царапинами кожу был надет браслет. «Ты опять... Переборщил с дозировкой...» — из последних сил выдавил я. «Gude Naught, Уильям.» ... Белое пространство. В Здесь хорошо. Здесь приятно. К Я нахожусь тут столько, сколько себя помню. Р В этом месте нет ничего. У Ничего кроме ковра, моего спально-рабочего стола, горящей фиолетовой лампочки и рабочих причиндалов. Т На столе лежал лишь гаечный ключ, отвёртка, пружинный замок, кухонный нож и ядовито-розовая лампочка. И Гаечный ключ... Л Отвёртка... А Пружинные замки... М К чему всё это? П Что эти предметы значат? У И... Розовая лампочка... Стоп, лампочкка? В К Р У Т И Л А М П У «Да», — наконец ответил мне голос. Этот голос был хорошо мне знаком. Это мой лучший друг, Генри Эмили. Он никогда мне не навредит. «Вкрути лампу, Уильям.» «Н-нет.» — Тревожно ответил я. Не знаю почему, но мне хотелось бежать. — «Нет! — Испуганно воскликнул я. Крепко схватив кухонный нож, я направился вперёд. Я не знал, куда бежал. Стоило мне пройти сквозь единственную появившуюся дверь, как я оказался посреди полной, кромешной черноты. Это уже не белое пространство. Это тупик. Я вижу комнату. Я стою в четырёх стенах. Генри умирает на моих глазах, поражённый пулей. Я вижу сцену. Мы в Закусочной. Генри умирает посреди неё, поражённый пулями. Я вижу замок, замок, окутанный чернотой, всё злато обратилось в золу. Генри стоит посередине. И он умирает. Я вижу чёрно-красный лес, вижу озеро. Генри одиноко рыбачит на берегу. Вкрути лампу. В̵̱͘к̸͉͋р̴͈̍у̶̝͂т̵̞͆и̴̨͒ ̵̬̏л̵̱̆а̴̮̍м̴͋͜п̴̱͐у̶̪̿.̴̤̈ ̴̹̕ ̸͇̀В̴̝̈К̶͚̆Р̵̟͑У̴̼͑Т̸̼̌И̴̺̂ ̶͇̎Л̶͓̿Ӓ̴̯́М̵͓̇П̴̻̉У̷̧̕ ̵͓͐ ̸̢̌В̴̀͜ ̸̝̅К̵̪̏ ̴̮̕Р̶͎̅ ̵͈̔У̶̜͆ ̷̬̈Т̸̘̋ ̸͍̈́И̵͙̃ ̶̱̅Л̸̙̈́ ̵͎̀А̶̺̌ ̴̈́ͅМ̵͚̓ ̶̖͒П̷̬͒ ̶̩́У̸̟̓ Я вкрутил. Лампа горит ядовито-розовым. Gute Nacht, Уильям. Ты ещё долго будешь спать. Эне́ргия (по́ле) нулево́й то́чки — минимальный уровень , который может иметь данная квантовомеханическая система. Состояние таковой системы называется основным. Согласно исследованием, она позволяет эмоциям и эмоциональным барьерам воздействовать на разум человека.