Прости?..

      Бак сильный. Бак матёрый. Они с Эдди вместе уже несколько месяцев, и абсолютно точно его уже ничем не удивить. Бак думает именно так, а потом возвращается домой с работы и застывает в дверях, потому что Эдди напротив стоит голый. Ну, формально в трусах, но кого волнуют эти формальности?       — Почему ты голый? — растерянно спрашивает он, разглядывая абсолютно невозмутимого Эдди с лимонадом в руках.       Серьёзно, в одних трусах.       — У меня встречный вопрос: почему ты ещё нет?       У Бака жизненного (и, что уж скрывать, сексуального) опыта — вагон и маленькая тележка, и смутить его такой ерундой ой как непросто. Бак думал именно так, а потом встретил Эдди, партнёров которого можно было бы сосчитать по пальцам одной руки, если бы Баку зачем-то взбрело это в голову, и теперь щёки непроизвольно вспыхивают каждый раз, когда Эдди задаёт очередной самый невинный на свете вопрос.       Список невинных вопросов Эдди Диаза:       — Бак, ты хочешь быстрее или медленнее? — это они ехали ночью по трассе, и зелёный на светофоре начал моргать; Эдди просто хотел узнать, Бак планирует успеть на моргающий зелёный или отожмёт педаль газа и не спеша поедет по своей полосе до следующего зелёного, а не то, что вы подумали, маленькие извращенцы.       — Бак, мне прижать крепче или отпустить? — а это они прикручивали к стене шкафчик в ванной, и Эдди никак не мог понять, справится ли Бак сам, а не то, что вы подумали.       — Бак, ты можешь зубами прихватить? Так будет легче, — а это Эдди приготовил мясо и давал Баку попробовать горячее прямо со сковороды, а не то, что вы... ну вы поняли.       — Бак, почему ты ещё не голый? — сейчас.       Последствия невинных вопросов Эдди Диаза: минет на обочине (Бак начал приставать и даже не успел понять, когда Эдди расстегнул ему штаны); секс в ванной (Бак начал приставать, и Эдди уложил его грудью на тумбу); секс на кухне (Бак начал приставать, и Эдди почти распял его на кухонном столе).       Бак думает: ну это-то точно не может быть невинным вопросом, поэтому стягивает футболку за долю секунды и принимается за штаны ровно в тот момент, когда Эдди говорит:       — В доме адовое пекло, а на подстанции какая-то авария, и электричества не будет ещё пару часов. В морозилке пока есть лёд, — и Бак стискивает зубы.       — Зачем мне лёд из морозилки, если у тебя кусок льда в груди вместо сердца, — бурчит он, отбрасывает в сторону штаны и сообщает: — Я в душ. Вода холодная у нас точно есть.       Он демонстративно проходит мимо Эдди (ему кажется, что тот смотрит на него с ехидной ухмылкой, но Бак старается об этом не думать, чтобы не вспылить ещё сильнее) в ванную и захлопывает за собой дверь, а потом возвращается и слегка её приоткрывает: мыться в темноте он не готов категорически.       Он успевает ожесточённо включить воду и не менее ожесточённо схватиться за бутылочку геля для душа, когда дверь открывается настежь, и в ванную входит Эдди. Невозмутимо включает свет над зеркалом, заходит к Баку в душевую и закрывает следом дверь.       — Это была идиотская шутка, — признаётся шёпотом, прижимается к Баку со спины и целует его в шею, — я больше никогда в жизни не буду шутить.       — Я не понял.       — Ты просто так быстро зажёгся, что я почему-то решил, что ненадолго тебя остудить будет лучшей идеей, — виновато поясняет Эдди, опускаясь губами ниже на плечо и укладывая руки на бёдра. — Я ошибся. Это была очень плохая идея.       — У нас не отключили электричество?       — Если тебя задело только это — нет, Бак, не отключили, — он смеётся тихо Баку в шею, и он ловит мурашки на мокрой коже в том месте, где её касается дыхание.       — И вентилятор работает?       — И вентилятор работает.       — И...       — И разделся я, только потому что увидел, как ты подъехал к дому.       Бак пытается обиженно засопеть, а это очень тяжело сделать, когда губы сами по себе разъезжаются в улыбке. Но он всё равно выворачивается из рук Эдди и обвиняюще тычет его пальцем в грудь.       — Ты не можешь так делать, Эдди, — заявляет безапелляционно. — Я имею в виду, пользоваться...       — Да, — соглашается тот, — ты прав.       — Так нечестно, — продолжает Бак, помолчав. — Это совершенно обезоруживает.       — Не сильнее, чем твоя наивная вера в то, что я провоцирую тебя случайно.       Эдди невыносим. Бак думает именно так, а потом Бак ни о чём не думает — потому что Эдди его целует. (И даже не смейте закатывать глаза! Вас когда-нибудь целовал Эдди Диаз? Ну вот и всё.) Он аккуратно надавливает пальцем на Баков подбородок, одновременно и наклоняя голову чуть ниже, и подталкивая открыть рот, и Бак, конечно, поддаётся: отвечает на поцелуй сразу глубоко и мокро, прижимает Эдди к себе, и тот притирается к его животу, выгибается в пояснице. У них разница в росте — два жалких дюйма, но это именно те два дюйма, ради которых Эдди иногда приподнимается на мыски, и каждый чёртов раз это вызывает чёртов фейерверк внутри Бака. Потому что это всё ещё тот самый Эдди, который для непосвящённого зрителя выглядит так, будто сейчас разогнёт подкову одной рукой (а потом запустит её в голову), — это тот самый Эдди, который может заставить Бака вместо сдержанных стонов сбиваться в бессвязный скулёж и просить о большем.       Они стоят под душем, а у Бака от одной только мысли об этом испарина выступает на лбу и покалывает кончики пальцев.       Он всегда отвечает на поцелуи Эдди так, будто этот — последний. Они ходили вокруг да около так долго, а теперь словно не могут насытиться друг другом, даже когда каждый дюйм тела изучен, а каждая реакция предсказуема. Эдди, к примеру, прекрасно знает, что Бак кусается — он уж постарался. В какой-то из первых их поцелуев он зацепил его зубами совершенно случайно, но Эдди в ответ сорвало настолько, что все следующие разы Бак прикусывал губы — и линию челюсти, и мочки, и ключицы, и что угодно на свете — уже совершенно сознательно. Бак в свою очередь знает, что Эдди готов на что угодно, лишь бы он потерял здравый смысл. Бак может метаться по кровати, цепляться пальцами до побелевших костяшек за всё подряд (что под руку попадётся, сказать по правде), бессвязно что-то болтать, жалобно всхлипывать, но самое главное — быть отзывчивым и эмоциональным. Эдди так не умеет (но учится рядом с Баком, и это сводит с ума), зато для Бака это не проблема.       Эдди — первый его партнёр, который не затыкает ему рот.       Первый, после секса с которым наутро немного неловко смотреть в глаза соседям, но если откровенно, то Баку на это плевать, а Эдди, кажется, даже заводит.       — Я прощён? — спрашивает Эдди, отстранившись на секунду, и Бак не сразу соображает, о чём речь, а потом поднимает брови.       — С чего вдруг? Ты не извинялся.       — В смысле? — прищуривается Эдди. — Я сказал, что был неправ.       — Ага.       — И?       — Это не извинение, а констатация факта.       — Бак, ты меня не обманешь. Я же вижу, что ты больше не злишься.       — С каждым твоим словом, которое отличается от слова «прости», снова начинаю.       Эдди смотрит на него с подозрением. И он абсолютно прав, потому что Бак и правда уже не злится, но в нём до сих пор иногда просыпается эта подростковая упёртость, и чаще всего не к месту. Вот сейчас они стоят в душе, Бак голый, Эдди — в промокших, само собой, трусах, и смотрят друг на друга. Каждый наверняка в ожидании того, что сдастся другой.       Бак же уже упоминал, как хорошо они друг друга знают? Он не сдаётся только поэтому: не проходит и минуты, как Эдди выключает бессмысленно текущую воду, снова наклоняется к нему, целует в уголок рта, а потом скользит губами ниже и через каждый дюйм шепчет:       — Не злись.       И Бак плавится. В очередной раз сходит с ума, потому что Эдди всё делает правильно. Он ласкает его по шее и груди поцелуями, пальцами пробегается по своду рёбер, ртом накрывает сосок, и Бак отстраняется недовольно. Ложью будет сказать, что у него это не эрогенная зона, просто неудобно, когда Эдди стоит. Так что он за локоть дёргает его на себя и снова захватывает губы своими, толкается внутрь языком — Эдди мычит что-то невнятно, а потом перехватывает инициативу и вжимает Бака в стену. Он сводит лопатки и прижимается ближе к Эдди, потому что стена холодная, но тот будто не обращает на это внимания.       Он разворачивает Бака спиной к себе, заставляет теперь уже щекой притереться к тёмной плитке на стене, и Бак подчиняется. (Как будто у него есть выбор. Ладно, как будто у него есть желание сопротивляться, боже.) Эдди, наверное, если бы мог, зацеловал бы его с головы до ног, ему мешает разве что его же собственное нетерпение. Он горячим дыханием проходится сзади по шее, проводит носом по линии роста волос, слегка прихватывает губами переход шеи в плечо, и Бак втягивает воздух сквозь зубы, гнётся в пояснице навстречу так вовремя лёгшей на задницу горячей ладони. Эдди проводит ладонью по кругу, коротко и звонко шлёпает по ягодице, и Бак вздрагивает от неожиданности, а потом тот с нажимом скользит пальцами посередине — и всё теряет смысл.       Пока Бак пытается выровнять дыхание, Эдди приоткрывает дверцу душевой и достаёт из-под раковины новый флакончик смазки, и крышка щёлкает прямо по обнажённым нервам. Баку чертовски мало этих прикосновений, он не без труда выворачивается из рук удерживающего его с двух сторон Эдди, притягивает к себе за подбородок и хищно, открыто целует. Глубоко, прикусывая поочерёдно губы под стоны Эдди и сразу же следом укусы зализывая. Как же ему нравится, Бак это всем собой чувствует: оглаживает твёрдые плечи, прослеживает пальцами чуть подрагивающие мышцы, поднимает ладонь к шее и, положив палец на неравномерно пульсирующую ярёмную вену, чуть на неё надавливает. Эдди даже перестаёт отвечать на поцелуй — вдыхает через рот и так и остаётся стоять, подставляясь под Баковы пальцы, грудь часто вздымается, дыхание почти беззвучное, но такое горячее. Бак убирает руку, вылизывает шею, прикусывает теперь уже и любимые ключицы и подаётся Эдди навстречу, когда тот снова опускает руку ниже и скользит пальцем внутрь.       Бак ужасно любит именно этот момент — когда Эдди в него входит, и не имеет абсолютно никакого значения как. Он в таком чистейшем восторге от эмоций Эдди в этот момент, что пару раз был позорно близок к тому, чтобы кончить сразу — от одного только факта. Потому что Эдди сначала затаивает дыхание, только сердце бьёт по рёбрам так рвано, что его удары почти видны, а потом дышит синхронно своим движениям. Если Эдди в этот момент смотрит Баку в глаза, это почти невозможно вытерпеть, потому что зрачки у него расширяются настолько, что глаза из тёплых карих превращаются в две чёрных дыры, не провалиться в которые невозможно. Бак и в этот раз проваливается, и это тоже невозможно: он целует Эдди голодно, целует Эдди с каким-то нуждающимся стоном, целует Эдди в попытке всё то, что чувствует, вложить в этот поцелуй.       Он уже давным-давно даже не пытается думать о том, как он умудряется рядом с Эдди чувствовать столько одновременно. Это бесполезно анализировать.       Эдди добавляет второй палец, и Бак давится всем, чем только может в этот момент подавиться — и воздухом, и мыслями. Подаётся под другую ладонь на пояснице, выгибается во все таланты своего позвоночника и снова оказывается у стены, теперь не у раздражающе, а у спасительно холодной плитки. Он прижимается к ней лбом в попытке остудиться, пока Эдди умудряется параллельно расцеловывать его плечи. Потрясающая многозадачность, думает Бак, и ему бы ухмыльнуться, но в этот момент ему становится настолько хорошо, что он протяжно стонет, а глаза закрываются сами по себе. Эдди целует его за ухом, убирает пальцы, и Бак переступает с ноги на ногу, потому что знает, что сейчас — вот прямо сейчас, да?       Эдди почему-то не торопится, продолжает ласкать плечи, лопатки, а потом снова тянется к уху и шепчет:       — Я правда был очень неправ.       — Эдди...       — Прости.       Бак задыхается. Эдди входит в него в одно мучительно медленное движение, удерживает за плечо и бедро и продолжает-продолжает-продолжает зачем-то извиняться ему в ухо. Перестаёт только тогда, когда Бак подаётся ему навстречу, потому что тот вдруг решил, что лучшее, что он может делать, — это вообще перестать двигаться, и Эдди понимает без слов, выходит почти до конца и снова толкается вперёд, а потом перехватывает ладонью член Бака, обводит большим пальцем влажную чувствительную головку, и Баку остаётся только всхлипнуть и закусить губу.       — Можешь всё время так извиняться, — разрешает он вслух, и Эдди вроде бы смеётся ему в шею.       Он улавливает малейшее движение Бака, любой, даже самый тихий стон и будто даже биение сердца. Он толкается в нём ровно так, как Баку нужно, и Бак теряется, прекращает сдерживаться — дышит сбито, рвано, сипло, путая выдохи и стоны, особенно когда Эдди снова целует его в шею. Особенно когда Эдди ускоряется, двигает ладонью в такт.       Особенно когда Эдди снова просит прощения охрипшим голосом, проглотив за стоном последний слог, — Бака выносит мгновенно и до шума в ушах. Он вжимается лбом и виском в стену почти до боли, он сжимает Эдди в себе, и тот в одно движение кончает следом, жаркими неровными выдохами касаясь даже щеки и губ, тянется к Баку за поцелуем, вжимается в губы и замирает, шумно дышит носом.       Очередной невинный вопрос Эдди Диаза в очередной раз привёл к совершенно непредсказуемым последствиям.       Бак разворачивается к Эдди лицом, чуть морщась, заглядывает в глаза (зрачки почти вернулись к привычному размеру) и просит почти жалобно:       — Не встречай меня больше голым, хорошо? Я на обеденный перерыв прихожу домой поесть, а не вот это вот всё.       — Всё просчитано, — со снисходительной улыбкой отвечает Эдди и легко целует Бака в висок. — Я разогрею...       Он не успевает договорить, что именно он разогреет: свет в ванной вырубается. Они какое-то время стоят в тишине, а потом одновременно вздыхают.       — Я сглазил, — виновато произносит Эдди. — Прости?..       — Иди к чёрту со своими извинениями, Эдди! — возмущается Бак.       Это, конечно, совсем не тот рефлекс, который мог бы пригодиться ему в жизни, отстранённо, почти равнодушно думает он. Впрочем, спохватывается тут же (и наклоняет набок голову, потому что Эдди снова принимается целовать его в шею), аварийная ситуация дома — вполне себе уважительная причина опоздать с обеда. Разве нет?..