Вокруг пальца

— У вас с Миками что-то было?        Лайт делает это нарочно. Эл понимает это почти сразу же, как только озвучивает свой вопрос. Он щурится, лукаво улыбается, многозначительно стреляя глазами и просто отворачивается, продолжая возиться с готовкой, высыпая в сковородку очередные ингредиенты. Эл поверил бы, что именно этого он добивается — поселить в нем неуемное чувство ревности, вместо того чтобы просто ответить, разбавить скучный рабочий вечер с помощью острых ощущений, добавляя детективу новых на голову проблем и тем самым потешить себя, наблюдая, как Эл ломает мозги над этой, казалось бы, пустяковой задачей. Лайт хочет вывести его на эмоции и поэтому делает всё это нарочно, нисколько не заботясь о чужих чувствах. Конечно, уколотый столь пренебрежительным отношением к своему вопросу, Эл вздыхает, но не подает виду, что его это волнует хоть как-то. В конце-то концов, не должно ли им быть все равно после того как дело уже закрыли, а Лайта отпустили и сняли с него все подозрения за неимением доказательств его вины? Эл говорит и делает всё это исключительно из собственного интереса, по сотому разу анализируя ситуацию, раскладывая психологический портрет Ягами в своей голове и не давая тому спуску, когда тот начинает заигрываться в Киру — тетрадь давно уничтожена, а вот завышенное Эго и самомнение Лайта, казалось бы, только выросли с десяток раз.        Лайту нравится играть в неприступную скалу, который собственническая натура Эл пытается обклеить полицейской лентой и не дает никому приблизится хотя бы на шаг. Вот так и бывает, сначала вы ненавидите друг друга, превращаетесь в соперников, затем в коллег, а затем в один день вдруг оказывается, что ваши взгляды, которыми вы перекидывайтесь украдкой, несут в себе далеко не сопернический характер.        Просто в один момент судьба сводит вас в непозволительной близости, словно бы Боги Смерти вписали ваши имена, заставляя выполнить все сказанное на белых полях, а затем, по логике вещей, вы оба должны умереть от сердечного приступа. Забавное наблюдение, что свой первый «сердечный приступ» Эл заполучил не от надписи в тетради, а от напористого и порывистого поцелуя того, кого он только что оправдал.        — Ты мне не скажешь?        Лайт улыбается, вновь поворачиваясь к нему лицом и как бы невзначай возводит глаза к потолку, прикусывая губу.        — Попробуй сам угадать, — Эл молчит крайне красноречиво, раз от этой тишины Ягами в мгновение отзывается ехидным смехом, ничуть не смущаясь. — И какова вероятность, что я с ним спал?..        И это бьет практически под дых, заставляя Рьюзаки нахмуриться, смотря на Лайта со всем своим вселенским неодобрением. Он хочет заставить его ревновать, это точно, но Эл на это не поведется, ему достаточно показать, что ему все равно и даже не пытаться прикинуть цифры… …вот только ответ вырывается из горла раньше, чем он успевает об этом подумать.        — Пятьдесят на пятьдесят.        — Интересно…        — Ты мог бы спать с ним, потому что тебя возбуждало понимание того, что он видит в тебе Бога, — Лайт скептически вздергивает бровь, когда слышит эти слова, Эл продолжает. — Тебе это льстило, и своим отношением, ты бы подкреплял не только его верю в твою Божественность, но и держал бы его на поводке, как несчастного фанатика, готового выполнить любую твою просьбу.        — Ты прав, я мог бы с ним спать… — и он опять лукаво улыбается, заставляя его сжать кулаки от секундной вспышки злости. — Теперь, думая об этом, мне даже жаль, что я не понял этого сразу.        Он слышит в этом очевидную провокацию, тем более, когда Лайт, — нет, сейчас перед ним чертов Кира — в наглую облизывает свои губы, подпирая подбородок рукой. Довольный, засранец, лыбится ему своей фирменной улыбочкой, сощурив глаза и даже не стесняется, когда широкая кофта сползает с его плеча, открывая взгляду шрам от огнестрела в ключицу — маленькое напоминание о том, кем всё же является Ягами Лайт.        — Ты издеваешься.        — Очень может быть. Даже нет… Да, я издеваюсь. Мне ведь так редко удается понаблюдать за тем, как ты ревнуешь.        — Это не ревность, это интерес.        — Да, а я не Кира, — Лайт вбрасывает это абсолютно просто, словно бы просто пожелал аппетита, однако Эла это злит и выматывает только ещё больше. Он поднимается, захлопывая свой ноутбук, ощущает на себе пристальный взгляд любимых карамельных глаз и сокрушенно выдыхает, таки понимая, что попался. — Подумаешь, тебе ли не всё равно?        — Представляешь, Ягами, не всё равно.        — Какой ты забавный…        — Прекрати, — огрызается он совершенно беззлобно, не уходя, а всего лишь пересаживаясь на место поближе к Лайту. Так или иначе, позволять себе куда-то исчезать после недельной разлуки он не мог, он, черт возьми, соскучился, хоть и за время, пока Лайта не было, успел перебрать не одну навязчивую мысль. — Следи лучше за сковородкой, а то вдруг пригорит.        — Не пригорит, — он упирается ладонью в бок, отчего бесформенная кофта на нем комкается еще сильнее. Эл не дает себе залипнуть на сползающей с плеча ткани, что открывала чужое плечо всё больше и больше, словно манила, словно эта кофта, что до этого валялась в шкафу, прекрасно знала о том, как Рьюзаки скучал. — У меня, в отличие от некоторых, руки откуда надо растут.        — Не припомню, чтобы ты раньше жаловался на мои руки, — это око за око, решает Эл, прежде чем метнуть на Лайта абсолютно невинный взгляд, изгибая губы в легкой улыбке. — Кажется, ты наоборот всегда был от них в восторге.        — А уж какие руки у Миками…        Издевается, негодяй.        — Очень хороши?        — О-о-очень… — то, насколько протяжно Лайт тянет гласные, заставляет его судорожно сглотнуть, предаваясь не совсем приличным воспоминаниями из головы. Ягами обходит него, с донельзя довольной улыбкой подмечает его реакцию и укладывает свои тёплые руки на его плечи, слегка сжимая, но посылая по всему телу волну мурашек. — Сильные, ловкие, длинные пальцы. То, как четко они выводили иероглифы и буквы, как крепко сжимали перо… Я никогда такого не испытывал.        — Такого? — что ж, значит, он всё-таки был прав? От мыслей не отвлекает ненавязчивый массаж Лайта, который нарочно проходится большими пальцами вдоль его позвонков, отчего он все же судорожно выдыхает, прогибая шею. — Не смей… уходить от вопроса.        — А тебе еще недостаточно ответов?        — Я знаю, как просто ты умеешь хитрить и перевирать всё сказанное, так что… Боже… — он вытягивается как струна, когда Лайт с нажимом проходится прямо над лопатками, разминая мышцы, комкая его белую кофту, отчего движения получаются несколько грубее, но от этого только лучше. Он в исступлении прикрывается глаза, опираясь локтями на столешницу и всё же не позволяет себе провалиться в этот омут Лайтовской хитрости, с которой тот и взялся вдруг массажировать его плечи. — Тебе надо было ещё на неделю в больницу остаться?        — Чтобы ты тут сидел, а потом, когда бы я приехал, ты бы тут Миками в наручники заковал и взял под арест? Ну уж нет, — его запястья перехватывают как раз в тот момент, когда Лайт собирается зарыться в чужие волосы, собираясь совершить контрольный выстрел по убаюкиванию Рьюзаки, но не успевает. — Да и не могу же я отказать себе в удовольствии наблюдать за тем, как ты злишься, м-м?        Эл поворачивается к нему, прокрутившись на барном стуле, держа за запястья и Ягами ловит себя на неприличных мыслях, подступаясь ближе, в итоге оказываясь между чужих растравленных ног. Он дразнится, щуря глаза и складывая брови домиком, наклоняет голову, поддается всем корпусом, отчего край кофты съезжает совсем, оголяя и часть его груди.        Он такой красивый. Лайт смотрит на него и чувствует, что чернота, что ранее покрывала его сердце теперь уже совсем рассосалась, сделала его более открытым, мягким, позволяя рассмотреть в мужчине напротив столько, сколько не мог рассмотреть, будучи Кирой. Как он любит эти странноватые привычки, когда Эл грызет ногти или садится, прижимая колени к груди, как он диковато озирается, дует губы во время глубоких размышлений, как в порыве любви его синяки под глазами становятся чуть светлее, появляются радостные морщинки в уголках глаз и, о… О, боже, как он любит эти глаза. Те, что сейчас смотрят на него с недовольством и те, которые смотрят на него с любовью, со вселенской нежностью, с озадаченностью или даже грустью. Он так соскучился по всей этой напускной серьезности, по ощущению разливающегося внутри тепла, когда Эл улыбается, льнет ближе во время разговоров по телефону, во время работы или просто выбившейся минуты отдыха. В больнице не было возможности созвониться, да и к нему никого не пускали.        — Я всё чаще начинаю думать о том, что не следовало тебя оправдывать.        И Лайт тихонько смеется, едва не теряя нить изначальную нить их разговора — он слишком влюблен, чтобы так просто оторвать взгляд от любимого лица. Запястья его так и не выпускают.        — Врешь… ты чаще думаешь о том, что счастлив, что ты это сделал.        — А ты заговариваешь мне зубы.        — Может и заговариваю, кто знает, — он все же выпутывается, обнимает Рьюзаки за шею, как давно того хотел и из-за того, что Эл сидел, он был чуть выше. Именно поэтому всё внутри тонет в необъятном океане любви, когда он прижимается своим лбом к чужому, касаясь носом кончиков черных прядей. — А может, я просто хочу услышать, что ты ревнуешь…       Хотя это и так было очевидней некуда.        — Я повторяю еще раз, я не ревную. Да и к кому? — парень равнодушно фыркает, описывая глазами круг и укладывает руки на его талию, отчетливо чувствуя, как вздрагивает Лайт. — К Миками?        — Но его руки… — громким и горячим шепотом он обжигает чужое ухо, зарываясь в угольную копну волос и дышит. Втягивает аромат пота и шампуня, чего-то сладкого и коричного, отчего расслабляется окончательно, едва не тая в чужих руках. В любимых, черт возьми руках. — Крепкие и умелые.        — И что же он делал этими руками? — вопреки всеми, тон Рьюзаки вдруг звучит не недовольно, а игривому приглушенно, таинственно. Он ведет ладонями вдоль его талии, опускаясь до бедер и забирается под кофту, обжигая колючими от холода руками, берет его в кольцо и объятий… Лайт с разочарованием думает, что если сядет на чужие колени, то стул их просто не выдержит. — Раз они такие умелые, значит что-то крайне приятное.        — Ты же детектив, вот и догадайся.        — Я устраиваю тебе допрос: что Миками Теру делал с тобой своими руками?        — А это допрос с пристрастием? — он лукаво щурит глаза, игриво вздергивая брови и улыбается, расплываясь в одной из тех улыбок, которые Эл предпочитал наименовывать «кировскими». — А наручники будут, а веревки? А вы меня свяжете, детектив L или просто грубо…        Эл резко целует его, затыкая и Лайт не находит в себе ни сил, ни желания сопротивляться чему-либо. Он только ближе льнет, обвивая плечи руками, наклоняет голову, раскрывает губы навстречу, безоговорочно отдавая всю власть над собой в чужие руки. Дрожа, втягивает носом воздух, когда Эл в своей редкой, но собственнической манере забирается ладонями в задние карманы его брюк. Лайту хочется больше: больше прикосновений, больше напора, чтобы его задницу просто мяли, губы целовали, срывали ему голос и он уверен, что выводя Эла на дорожку ревности, наверняка сможет своего добиться.        Он смотрит на него расфокусированным взглядом, когда Эл со звонким чмоком отстраняется и Лайт смотрит на эти красные от поцелуя губы, обнимает лицо ладонями и тянется ближе, чтобы поцеловать вновь, но сделать задуманного ему не дают, вместо этого широко раскрывая глаза и улыбаясь.        — Говоришь, руки у тебя из правильного места растут, да?        — А?..        Ягами требуется долгие несколько секунд, прежде чем вскинуть голову и резко отскочить к плите, выключая глаз и снимая крышку со сковородки. Запах подгоревшей свинины тут же распространяется на всю квартиру.        — Чёрт!        Весь игривый настрой растворяется вместе с дымом по помещение, под тихий смех Рьюзаки.        ***        Когда Эл говорит, что он работает, то он действительно имеет в виду, что он работает и занят делом, раскрытием нового преступления или написанием отчета по-старому. Вот только сейчас это было своего рода прикрытием, он не работал — на сегодня он сделал все что мог по новому расследованию и ему нужно было дождаться завтрашнего для контроля результата. Он перебирал материалы по делу Киры. Почти терабайт информации, хранящейся в облачном сервере: преступники, жертвы, свидетели, главные подозреваемые, соучастники.        Миками Теру.        В этом действительно не было никакого смысла, если взглянуть на ситуацию трезво — Лайт использовал Миками для достижения своих целей, пользовался тем, что тот видит в нем бога и с его помощью вершил правосудия, не прибегая к помощи Мисы. Такой интерес, который вызывает у него этот вопрос, неразрывно связан с недоверием и подозрительностью в сторону Лайта. Какими бы показательными их отношения не пытались быть, у них не всё было так гладко, бывали недомолвки, бывали взаимные обвинениями, неурядицы и даже ссоры. До драк как раньше уже не доходило, в основном они лишь ругались, разбредались по разным комнатам: Лайт хлопал дверьми, закрывался и забывался в себе, превращаясь в обугленный комп нервов, который потом и мягкими рукавицами не возьмешь. Эл уходил в работу, с головой забывался на четыре-пять дней в новые дела, брался за совершенно мелкие под другим псевдонимом, долгими минутами медитировал у окна, когда в Токио вновь начинал лить дождь. Затем они вновь собирались воедино, Лайт переползал обратно в их общую спальню, не сетуя на задетое самолюбие, Эл старался обнимать его крепче, гладить по волосам и меньше думать о том, что спит с убийцей.        Иронично было бы сказать: за что боролся, на то и напоролся, да только смешного в ситуации было еще меньше чем чистого абсурда.        С другой стороны, конечно он хочет об этом знать, он все хочет знать, раз теперь они вместе. Ему важно не самому об этом догадаться, ему важно об этом услышать, получить не лукавость и дразнения, а честность и искренность со стороны Ягами. Как бы парадоксально это не звучало.        Где-то за его спиной открывается дверь из спальни — он тут же сворачивает документ с делом Миками, переключаясь на рабочий стол и почти сразу же ощущает мягкие объятия со спины.        — Смотри, что у меня есть, — Лайт сует ему прямо перед носом до боли знакомую черную тетрадь и Эл ловит неприятно чувство дежавю, не хватает только десятка мониторов перед глазами и железных стульев со столами. — Знаешь, что это?        — Очередной подарок от Бога Смерти? — он не думает о том, насколько несчастно он звучит, проговаривая эти слова. Лайт прижимается к его щеке своей, до боли медленно разворачивая тетрадь обложкой к лицу. — Love Note.        Белые буквы на обложке были красиво выведены самим Лайтом, что улыбался совсем уж лукаво, отдавая тетрадь в чужие руки и покрывая мелкими поцелуями чужой висок, обнимая за шею. Эл держит ей на свой привычный манер, сутулясь, вытягивая руки, касаясь тетради лишь большим и указательным пальцами. Открывая, он видит в ней свое имя на английском и заинтересовано приподнимает бровь.        — И какие правила у этой тетради?        Лайт спускается поцелуями до его шеи, целует под подбородком, влажной дорожкой охотится за пульсом у сонной артерии, уделяя ей особое внимание. Слегка прикусывая кожу, лаская руками скрытый под одеждой торс… Парень вводит его в состояние легкого желания, которое только усиливается, когда он вновь опаляет своим дыханием мочку его уха.        — Тут есть твое имя и это значит… что нам нужно пойти в спальню… — поцелуй за ухом, на загривке, Лайт вплетает пальцы в мягкие угольные пряди, вздыхая, другой рукой пробираясь под воротник, касаясь теплой кожи, Эл без колебаний спускает ноги на пол. — Каждый, чье имя будет написано в этой тетради… обречен на занятие любовью.        — Боюсь, что это не работает. Тогда нужно два имени.        — Тогда впиши мое имя…        На деле же эта тетрадка была самой обычной — с информацией о производителе на обороте и мелкой клеткой на десяти последних страницах. Фальшивка вроде той, которую создал Теру. Лайт целует его в уголок губ, прежде чем потянуть на себя за руку и Эл повинуется, послушно вставая с дивана и следуя за ним, таким довольным и игривым, смотрящим через прищур Киры, в наполовину расстегнутой рубашке и открытым торсом, который манит, который он начинает покрывать поцелуями в первую очередь, стоит им упасть на кровать. Рубашка летит на пол почти сразу, на что Лайт даже не возмущается, прогибаясь в руках, стремясь на встречу, сгорая-сгорая и сгорая, когда он своими руками оглаживает его плечи, торс, чувствительный живот, отчего Ягами сдавленно вздыхает, приоткрывая рот.        Его имя Эл вписывает только когда Лайт сдержанно стонет ему на ухо, стоит ему провести по внутренней стороне бедра, скрытой тканью штанов. Делает это настолько развязно, раскрывая тетрадь прямо на животе любовника и смотря в карие, затянутые дымкой глаза, он пишет пару иероглифов прямо под своим именем.               L Lawliet 夜神月        И почему-то это выглядит просто донельзя интимно, как если бы они стояли обнаженные друг перед другом и держали пистолеты руках, их жизни зависят друг от друга и то, что для Лайта это должно являться чем-то вроде орудия убийства хотя бы на ассоциативном уровне… То, как просто он предлагает вписать его имя и спокойно дает это сделать, не опираясь на дурное предзнаменование… Это громче всяких слов о верности, любви и чувствах. Это интимность в ощущении доверия, в том, что Лайт спокойно позволяет ему делать все что угодно, выгибаясь под ним, беря одну его ладонь в свою и поднося к своим губам. Целуя. Смотря из-под ресниц с разметавшимися по подушке волосами, Лайт позволяет ему себя любить и любит точно так же в ответ.        — Разве ты не говорил, что у Миками умелые руки?        — Как же мне сейчас плевать на Миками… — Лайт поверхностно дышит, когда чужая ладонь пробирается под пряжку ремня и по-лисьи улыбается, сверкая своими огненными глазами во всем этом медово-красном мареве, которое напоминают его волосы. — Иди сюда.        Его притягивают прямо за воротник, цепляя и тут же целуя. Тетрадь летит куда-то на пол, в кучу валяющейся там одежды, туда же Лайт отправляет и его кофту, тут же проходясь по его груди руками, лаская, притягивает к себе за шею, зарывается в волосы и целует, отдает всего себя и берет столько, сколько может взять, впиваясь в его губы. Оставляет засосы на шее, пока Эл ему это позволяет, цепляет под подбородок, направляя и когда Рьюзаки копирует его жест, едва ощутимо сжимая горло Лайта, тот широко и хищно улыбается, запрокидывая голову и отдается со всем желанием, изгибаясь, постанывая, зарываясь носом в подушку то того, что он делал своими руками.        Действительно ли у Миками были умелые руки? Или, может это Лайт просто слишком чувствительный, но чувствительный ли Кира?        Эл не знает, но он очень хочет это узнать.              ***               Дыхание Лайта размеренно, Эл слышит, как бьется его сердце, когда Ягами во сне утыкается носом в его висок, обнимая поперек груди. Слышит, отсчитывает семьдесят три удара и перетягивает парня на свою грудь, тот недовольно вздыхает даже сквозь сон, но покорно ложится, укладывая макушку на его плечо. Волосы Лайта — это святая святых, перебирать их перед сном или по утрам, в перерывах между работой… было в этом что-то медитирующее, притягивающее, что заставляло испытывать в эти моменты чувство огромного удовлетворения. Единение, потому что из прошлого Эл помнит, насколько сильно Лайту не нравится, когда кто-то трогает его волосы, тем более если это Миса, но он позволяет это ему.        Позволял ли он то же самое Миками? Было ли между ними такое, что они лежали после бурной ночи и тот перебирал эти мягкие волосы? С чего он вообще взял, что были какие-то ночи? Неужели его ревность настолько слепа, что он даже не замечает очевидного? Но с другой стороны, у него прежде было одно такое дело, расследование, связанное с тем что один фанатик боготворил другого, позволяя руководить собой даже без помощи указки, началось все с сексуального насилия, позже — вылилось в насилие над другими людьми. Мог бы Лайт манипулировать при помощи этого Миками? Мог бы он быть иррациональным и в свете своего самолюбия потреблять чужую любовь к себе, преобразуя её в секс? Ради самоудовлетворения или чтобы потешить свое эго? Что он испытывал, когда занимался сексом с человеком, который видит в нем святого? Наверняка, любопытство Лайта не позволило бы ему упустить этот шанс.        Он вплетает пальцы в его волосы, массирует кожу головы и при свете огней из панорамных окон, думаю, что все же Лайт очень красивый. Сильный привлекательный молодой человек, умен, хитер, бывший, черт возьми, Кира… Эл вдруг понимает, что ревнует вовсе не Лайта к Миками, он просто хочет услышать что все это полная чушь и без всяких шуток. И поэтому…        — Я сейчас оглохну… — раздается хриплый голос парня. Эл удивленно опускает взгляд и тут же смягчается, становясь нежней теплого меха, что спасает от холода в любую температуру. — В чем дело?        — О чем ты?        — У тебя так стучит сердце…        — Это от размышлений.        — Раньше я такого не замечал.        — Раньше мы и не спали в обнимку.        Лайт сдается первым, понимая, что этот бесполезный разговор никуда и ни к чему их не приведет. Он садится на кровати, болезненно морщась и наконец просто ложится набок рядом, перетягивая на себя большую часть одеяла.        Обнимал ли Лайт Миками?        — Прекрати, пожалуйста, думать, лежа со мной в одной постели.        Эл в непонимании вскидывает брови, когда парень произносит это по словам, с каждым разом едва ощутимо тыча его пальцем в лоб. Он тяжело вздыхает, перехватываю чужую ладонь и укладывает её на свою щеку как какую-то целебную повязку, от которой тут же пройдет головная боль, пропадет ревность и исчезнут все подозрения к партнеру.        — Ты спал с ним?..        — С кем?        — С Теру.        То, как внезапно и громко Лайт прыскает со смеху, больше похоже на один из его истерических хохотов, но без надрывов, мягко и спокойно. Но что смешного он увидел в ситуации? Возможные догадки только сильнее давили, но мозг, а ревность, которая для Лайта стала абсолютно явной, тебе заставляла его чувствовать себя проигравшем.        — Почему ты так думаешь, будто между нами что-то было?        — Это лишь предположения и…        — Эл, — он тут же замолкает, даже не успев возмутиться тому, что его перебивают. Лайт впервые за долгое время обращался к нему не по одному из псевдонимов, а через настоящее имя. — Я открою тебе тайну — я с ним ни разу не встречался до того дня, пока всё это не стало известно остальным.        — Что? — и как это понимать? Зачем тогда нужны были все эти провокации? — Мне было скучно.        Он заканчивает мысль и без него, поглаживая плавно вздымающуюся грудь, как бы успокаивая, что всё хорошо.        — В следующий раз, если тебе скучно, скажи мне об этом сразу.        — И что ты сделаешь?        — Запишу твое имя в тетради.               — Но нельзя влюбить того, кто уже влюблен.               Тот шлепок, который Лайт получает по голому бедру под одеялом, заставляет засмеяться их обоих. Лайта — от серьезности Эл; Эл — от того что всё просто хорошо. А псевдопародию на Тетрадь Смерти он всё-таки оставит, положит в какой-нибудь шкаф и будет обращаться к ней каждый раз, когда Лайту или же Кире, вновь станет скучно.