Интерьер с зеркалом

Mirror mirror on the wall I’ll make sure you crack and fall Layto - Little Poor Me

Будь оно все проклято, но он хотел его так давно и так сильно, что это вообще ни в какие ворота не лезло. Будь оно все. Все в пекло, к дьяволу в жопу Пирса с его идиотскими приказами, мудозвона америку, чтоб его семеро по кочкам, Гидру со Щитом вместе. И то единственное неверное решение, приведшее его через тернии … не к звездам. Сюда. В подвал под архивом Департамента по контролю за некоммерческим имуществом города Сиэтла, округ Кинг, штат Вашингтон, гори он весь синим пламенем. Сюда. В это невзрачненькое серенькое помещеньице с обшарпанной мебелью в количестве двух предметов и заплывшим старостью, как пруд ряской, зеркалом. Кто и зачем организовал здесь зеркало — история умалчивала. Впрочем, поебать. Они были здесь вдвоем и это точно кара господня за грехи, потому что иначе все это вообще не имело никаких оснований. Брок Рамлоу отлично знал, за какие конкретно грехи его можно интенсивно наказывать. Он не представлял, что мог сотворить такого, чтобы наказание было — им. Рамлоу третий год не мог спать без того, чтобы что-то во сне не напомнило ему о его безумии. Рамлоу был готов вообще не спать, никогда больше, если бы была возможность оплатить этим — его. Его всего, доступного и взаимного. Или пулю в его голову. Все чаще Рамлоу думает о пуле в собственную голову. Брок Рамлоу никогда не умел хотеть /по плечу/. Он никогда не умел хотеть так сильно. Старый пес — новые трюки. Ебануться, сука. Гав, блядь, думает Рамлоу. — Сидеть. — рявкает Рамлоу охрипшим голосом, и тощий древний стул замученно скрипит под почти тремя сотнями фунтов суперсолдатского тела. Рамлоу кидает взгляд в зеркало, и его судорогой пробирает, потому что не надо было, нехер, блядь, долбанутый престарелый идиот, маразматик, сука, да как же угораздило-то, ебаный ты в присед, не надо было смотреть. Хотя, конечно, не смотреть — не сработало бы, потому что: а) помещение размером чуть ли не с лифт. Это не комната, это конура. Гав, блядь. И б) ему давно было приказано как раз присматривать. Рамлоу с большим удовольствием и неизмеримым просто воодушевлением поприсматривал бы сейчас за чем угодно другим. Даже если это группа урологического пилатеса в геронтологическом центре. Рамлоу бы молчал и присматривал. Очень внимательно, очень воодушевленно. Как орлица за птенцами. Карр, блядь. Какие звуки вообще издают орлы? Звуки отчаяния и обреченности, думает Рамлоу, когда ловит в зеркале взгляд Зимнего Солдата. Господи, скажи. Зачем ты позволил Гидре создать его? За что, господи, ты это позволил? Ты проклял им эту землю, в этом все дело, да, господи? Проклял и покарал. Господь никогда не снисходил до того, чтобы ответить командиру штурмового отряда Страйк. Кто бы удивлялся. Рамлоу мечется по тесной комнатушке, готовый уже, может, через пару минут, лезть на стены или прогрызать в них дыры. У него нет проблем с клаустрофобией, серьезно. Ну, или ему казалось, что нет. Или не было. Последние два года он усердно не оставался с Зимним наедине. Не в замкнутых пространствах точно. Блядь. Везет, как коровьему дерьму. Вероятно, своими перебежками он скоро вызовет сатану или смещение тектонических плит, так что хлипенькая конструкция подвала прикажет долго жить и их двоих все-таки похоронит под обломками здания. При желании и изрядном усилии воображения можно было бы усмотреть в таком финале некий романтически-эротический подтекст. Желания у Брока Рамлоу были, надо сказать, абсолютно другими, а воображение работало против него. Рамлоу останавливается на повороте, будто налетев на стену. Не на стену. Зимний глядит спокойно, чуть склонив голову влево. У него глаза, как у вампиров в полузабытом фильме. Светло-голубые, с темной каймой. Боже, как же он выглядит, когда его зрачки расширены. Его губы кажутся такими мягкими, такими… гладкими. Броку так хочется просто хотя бы лизнуть. Просто дернуться вперед и чуть вверх и мазнуть языком, от уголка до уголка по этой розовой гладкости и мягкости. Может, ему повезет и в этот самый момент Зимний свернет ему шею. Брок Рамлоу почти решает рискнуть. Зимний ломает весь его прекрасный план. —Ты цел? — спрашивает он у прихуевшего Брока. — Да. — Ты что-то принял? — Нет. Блядь, что? — Где-то был газ? Заметил что-то странное? — Нет. — и Брок может только послушно отвечать и не успевать думать, потому что Солдат держит его ладонями за шею, большими пальцами прижав нижнюю челюсть, удерживая его голову в нужном ему положении. Кто тут хотел поиграть в доктора? /с навыками Зимнего это будет скорее игрой в вивисектора/ Нет, Рамлоу не хотел. Но почему-то все-таки каким-то чудовищным образом эта игра началась, потому что Солдат ломает Броку колени этим прикосновением к лицу. Потому что он невесомо поглаживает его кожу, и это так нежно, что позвоночник ломается тоже, превращая Рамлоу в желе. Он лучше чем кто-либо знает, что перед ним машина убийства, он лучше чем кто-либо знает, на что способна его ледяная механическая жестокость. Теперь — он знает, что его нежность страшнее любой жестокости. Зимний Солдат глядит на Рамлоу своими вампирьими глазами, тянет мягкие губы в ласковую улыбку утомленного бога, отнимает руки от броковой шеи /отнимает у него это прикосновение вместе со способностью стоять ровно/. — Успокойся тогда, — говорит Зимний, — прекрати бегать. Рамлоу думает, что если прекратит бегать, его смерть догонит его моментально. Вероятно, уже догнала, раз они заперты здесь вдвоем. Рамлоу заставляет свое переломанное тело правильно двигаться: отступает от Зимнего на шаг, кивает тому в сторону стула, где тот сидел. Убирает руки в карманы — подальше от греха воровства. Ему бы убраться в карманы целиком. А Зимний словно издевается над ним, убийственно-спокойный, с легким оттенком любопытства в голосе спрашивает в зеркало: — Ты нервничаешь? И нет, это явно не то слово, которое можно было бы выбрать для описания ситуации. Где-то в Рамлоу есть правильное слово, о, у него очень много, сука, слов. У него очень богатый словарный, мать его, запас. Он не нервничает, нет. Его трясет от возбуждения, паники и злости на себя за эту панику и возбуждение. Потому что они застряли в этом подвале, как в банке, на неопределенное время и весь воздух пропитан здесь льдистым запахом Зимнего. И если Рамлоу может заткнуться в угол и закрыть глаза и уши, чтобы хотя бы не видеть и не слышать, то не дышать он не может. Ему негде прятаться и некуда бежать. Потому что если он может сбегать от Зимнего и сбегать от себя, он не может, просто, блядь, никак, сбежать сразу от них обоих. Некуда. Совсем. И эти трагичные четыре угла, из каждого из которых на Рамлоу смотрит его безумие, и это зеркало на стене, в котором его безумие видит все, что происходит. Зеркало, зеркало на стене. Рамлоу ловит собственное отражение как раз в тот момент, когда оказывается ровно за спиной Солдата, в каких-то случайных миллиметрах от его плеч. И углы исчезают. И исчезает бетонная пыль, и бледная полутьма от последней выжившей во взрыве лампочки, и исчезают стены и заблокированная обломками дверь. Мутное зеркало издевательски держит в себе самого Рамлоу, выражение шока на его лице, и мягкую усталую улыбку Солдата, и задранный локоть его левой руки, проблескивающий металлом в сорванном рукаве куртки. Чего не видит зеркало — чего не видит сам Рамлоу, но чувствует: жесткую металлическую ладонь у себя на спине. Зимний поймал его, как мягкую игрушку, которую вытаскиваешь из автомата трехпалой неповоротливой клешней. Заваленная обломками стен лестница и дверь — не были ловушкой. Бетонный гроб с зеркалом и недостаточной вентиляцией — не был ловушкой. Десять квадратных метров упадка и забытья, которые Рамлоу исходил вдоль и поперек с забегом на стены — не были ловушкой. Ничто в его жизни — не было. Кроме. Него. Зимний Солдат держит его, попавшегося в капкан, без усилий — только лишь обозначением присутствия ладони под ребрами на спине. Только лишь взглядом в отражении. И Рамлоу не может ни двигаться ни говорить. Он едва может дышать. И все, что он есть это — господибожеблядь, убей меня уже наконец— и это очень печально, потому что ему совсем не хочется умирать. Но не то чтобы он видит иные финалы для собственного бегства от теней. Он уже не может бежать, ему почти все равно, он только хочет, чтобы это кончилось раньше, чем он окончательно сойдет с ума. Он не знает, что такое «окончательно». Он не очень знает, куда дальше. Он чувствует, как гнется под давлением чужой руки его позвоночник. Он чувствует движение ладони вверх до лопатки и после — тяжесть на загривке. Он чувствует, как дрожат в напряжении мышцы в ногах. Он чувствует прикосновение чужих губ к собственному рту и влажную сладость языка и выдох, оседающий на стенках горла. Он не чувствует ничего. Ничего кроме. Он кончается. Это то, ради чего он был готов убивать. Это то, ради чего он был готов умереть. Это то, после чего он, вероятнее всего, действительно, умрет. И он вздрагивает всем телом и делает шаг. И второй. И встает перед Солдатом, не отвлекая губ, и вскидывает деревянные руки, чтобы оживить их прикосновением к коже — горячей и гладкой, и вцепиться пальцами в шею, чтобы не потерять, никогда больше не потерять этого касания, и кончиться снова, буквально через секунду, когда Солдат притягивает его за бедра к себе на колени, вжимая в себя, неумолимым захватом обеих рук, и Рамлоу поздно переживать за вероятность переломов потому что, ну, пускай. Солдат может сломать ему все кости, каждую из тех, что есть в теле, если этот поцелуй хоть немного продлится. /если он закончится/ Рамлоу очень не хочет умирать, вот честно, но это та цена, которую он готов заплатить, будь он проклят. Он проклят. Он приговорен. — Какой был приказ? — хрипит Рамлоу в рот Солдату, потому что, что бы там ни было, как сильно он ни был бы не в себе, но он хочет знать, что будет дальше: сколько он может получить и как долго будет длиться его агония. Зимний смотрит на него странно, слишком трезво вдруг, слишком зло. Сдергивает его с колен, встряхивая по ходу и вбивает спиной в зеркало. Зеркало трескается. Трескается в дикой улыбке рот Солдата. — Ты думаешь, кто-то еще может всерьез мне приказывать? — ухмыляется Зимний так паскудно и едко, что у Рамлоу сводит челюсть. Он расталкивает коленом его бедра, вжимая в стену до боли в костях, до грузной пульсации в стоящем члене. Рамлоу за шиворот сыплется мелкое стеклянное крошево. Сыплется в ухо, в самый мозг, вкрадчивый шепот: — Очнись, лейтенант.— и этого Рамлоу боится. Боится очнуться и обнаружить себя не в том пространстве. Может быть в джете, может быть в унылой ставке Фьюри, может быть в собственной постели в не менее унылой квартире. Очнуться и понять, что слишком сильно приложился головой о предательски скакнувший вверх пол или надышался чего забористого и все это — эта вот неподъемная близость жаркого тела, зрачки в глазах, подтекшие к самому темному краю прозрачной радужки, шепот этот горячим следом на коже, ожогом в мозгу — все это было коматозными мультиками или приходом от антикоагулянтов и неумелого беспокойства Джека. Мысль вдруг отрезвляет настолько, что Рамлоу вздрагивает крупно, дергается в медвежьей хватке остро осознавая внезапно ее реальность. И он вцепляется пальцами в напряженную шею Солдата, притягивая в голодный обжигающий поцелуй, прижимаясь к его телу, толкаясь бедрами в бешеной попытке урвать побольше, обхватить, облапать, почувствовать. Сейчас он действительно хочет обнаружить себя совершенно в другом месте — в тесной сцепке с Зимним — его унылая квартирка отлично бы подошла: без угрозы жизни и тающего времени, без блядской голубоватой лампочки и гари и пыли, забившей глотку, мешающей распробовать вкус — зато с горячей водой, постелью и смазкой. Брок Рамлоу впервые так отчаянно жалеет о своей неспособности телепортироваться. Он вообще впервые жалеет об этом. И впервые в своей жизни так люто ненавидит спасательную бригаду, объявившую о своем прибытии грохотом тяжелой техники и трещащим голосом в коммуникаторе, шибанувшим в ухо буквально через секунду, какую-то жалкую, сука, секунду, после того, как Рамлоу прижал ладонь к натянутой стояком ширинке Солдата. Зимний двинул бедрами в ладонь, потерся жадно и отстранился, облизав Рамлоу губы. Рамлоу еле сдержался, чтобы не заорать. Долгий взгляд Солдата, обещающий продолжение, лишь немногим отличался от того, что обычно обещает смерть. Брок Рамлоу совсем не был уверен, что понял обещание правильно.