По замыслу его

— Ну и что ты в этой своей даче всё-таки нашёл, не понимаю, — Паша ворчит, сидя за столом напротив и сжимая в руках чёрную потёртую кружку с чаем. Волосы после душа растрепанные и смешно вьются, на плечи накинуто полотенце. Клетчатая синяя рубашка с заплатками на локтях, растянутая и размера на два больше, чем нужно, одета как-то набекрень, а пуговицы небрежно застёгнуты лишь наполовину. Володя смотрит на него, усмехается. Пашин фронт работы, вообще-то, на сегодня ограничился только уборкой в этом небольшом одноэтажном старом домике, пока он сам перекопал весь огород и к тому же, обгорел на жгучем июльском солнце. Дом представлял собой довольно старую постройку, в которой было всего три комнаты : кухня со старой гарнитурой, где могло разминуться ну максимум два человека, ванна и гостиная, там стоял бежевый диван, напротив него телевизор, который был ещё более-менее в состоянии показывать некоторые программы, а на стене, по старой советской традиции, висел цветастый ковёр. Этот дачный участок достался Володе ещё от родителей, и его бы по-хорошему было давно продать, но он просто не мог этого сделать. То ли из-за приятных воспоминаний, которые придавали какой-то сакральности этому месту, то ли потому, что он планировал использовать его в практических целях. В любом случае, особой этой любви к нескольким гектарам земли где-то далеко за городом Паша не разделял. Ему не нравилось тут абсолютно всё. Вот дом какой-то косой, огород большой (не грядка, а плантация!), рядом лес, оттуда комары летят, и в нескольких метрах не пруд, а болото, там лягушки и на всю улицу пахнет тиной, и рябина эта ещё во дворе разрослась, её надо спилить. С природой, в общем, он всё никак едениться не желал, хотя обычно поэты воспевали её красоту и внешнюю непоколебимость. Володя шутил про это неоднократно, но на самом деле его, конечно же, не осуждал. Это всего лишь их вторая совместная поездка сюда, он наверно, просто ещё не проникся. И на улицу выходить не хочет, там ведь солнце, как тут поддерживать аристократичную бледность. — А как по-другому? Овощи зато свои, — отвечает он, перемешивая сахар в своей чашке. Прозрачный стакан от «Терафлю», жёлто-синяя надпись на котором почти стёрлась. Этот стакан ему принципиально не нравился, как обычно людям не нравится какая-нибудь конкретная вилка в ящике со столовыми приборами. На это не было явной причины, впрочем, как и возможности взять другой стакан. — Их можно просто купить. — Покупные - не такие. — Ещё скажи, что в них всякая химия, да? — А что, нет? — О господи, Володь! — Паша всплеснул руками, с искренним непониманием глядя на мужчину. Тот лишь пожал плечами, отводя взгляд куда-то в сторону. Этот разговор, честно, они уже проходили и каждый раз он заканчивался одинаково. Не заканчивался, точнее. Прерывался, а в конечном итоге они снова возвращались к нему через какое-то время, но компромисса всё никак не находилось. Это было даже почти нормально, с Пашей в принципе трудно договориться, но за это мужчина его и полюбил. Эта его принципиальность иногда давала сбои. И именно для Володи он мог сделать исключение, правда, не в этом вопросе. Дачу он находил абсолютным злом и в целом бесполезным занятием, чем-то аграрным, что отбрасывает современного человека на несколько веков назад. Поэтому он, как индивид всю жизнь проживший в городе, отсутствие цивилизации за окном воспринимал немного дико, а относительно небольшой лес подле дома, как глубокую непроходимую тайгу. Тем более, у него вообще-то работа, писать он не перестаёт даже в отпуске, а здесь неудобно, стол только один и тот - кухонный, старый, шатается, на нём клеёнка подранная и уродская, что для него, как для дикого эстета - просто неприемлемо. Вся в каких-то вековых каплях от чая, которые уже даже содой оттереть не получается, её только на выброс. А ещё темно вечером, как в заднице, а у него на минуточку, и так плюс один зрение. Ну и как вишенка на торте добивало отсутствие интернета, нужную информацию не посмотреть, ни у кого не спросишь и библиотеки в этой дыре конечно же нет. И это, на удивление, не всё, было в этой даче ещё несколько десятков тысяч минусов, которые со своим плюсом Паша смог разглядеть. На время пребывания здесь он становился абсолютно невыносимым и капризным, как маленький ребёнок, не умеющий терпеть какие-то временные неудобства, ни дать ни взять. Но Володя с места не сдвинется, пока не закончит всё то, что запланировал сделать за эти три, а может четыре дня. Так что к разговору этому они ещё обязательно вернутся, завтра или послезавтра, или когда уже будут в городе, или в следующий раз, когда Володе удастся вытянуть Пашу сюда с собой. Хотя, честно сказать, он уже потихоньку начинал сдаваться. На несколько минут повисло молчание. Лампочка, что тускло освещала кухню, пару раз моргнула, и мужчина отметил про себя, что её давно нужно заменить. На улице уже начинало смеркаться, из приоткрытой форточки приятно продуло вечерней прохладой и ещё чем-то особенным. Этот запах лета за городом… его невозможно с точностью описать, так, чтобы передать всю его особенность человеку, который ещё никогда такого не ощущал. Засушенные травы, пыль с дороги, луговые цветы, они пахнут чем-то сладким, мятный чай, дым от затушенного костра, тлеющая на подоконнике спираль от комаров… Володя любил эту атмосферу, всей душой. Здесь было так спокойно, так тихо, совсем не как в городе. Не было этой спешки и вечного шума, ярких фонарей и грубых, безразличных, серых людей. Ему нравилось, что здесь единственной его проблемой было то, как взрастить рукколу и утеплить дом к зиме, выдергать траву на дорожках и нарубить дров, а не вот это вот всё. Тут как будто останавливалось время, давая недолго отдохнуть от всех тягостей бытия и быстрой жизни, а потом, с новыми силами к ним вернуться. Володя поворачивает голову в сторону окна, и смотрит с тоской на сгущающиеся ночные тучи, на рябину во дворе, на свой огород и небольшую беседку, которую сам же и построил прошлой весной. Это место ему действительно очень дорого. Но Паша дороже. Ещё одной недо-ссоры с ним по этому поводу он не перенесёт. Что ж, придётся значит, всё-таки продать…? Паша шумно выдыхает, хмуря брови. Он будто читает его мысли, поэтому виновато отпускает глаза и кладёт свою руку поверх Володиной, чуть сжимая её. Он всё понимает, и так, без слов. За время их отношений он научился наблюдать этот сложный мыслительный процесс на его лице, и мог считать эмоции лишь пару раз глянув на него, за что Володя был Паше безмерно благодарен, ведь сам особой многословностью не обладал. — Я просто боюсь, что ты сорвёшь себе спину, — говорит он обеспокоенно. Да, чертовски верно подмечено. Сорвёт, но ни капли не пожалеет об этом! Володя вообще этой позиции странной не понимал. Он ведь его и работать-то толком не заставляет, а это наверно единственная объективная причина, по которой можно не любить ездить на дачу. Он в детстве тоже не любил, не понимал, зачем нужно сажать столько картошки, не хотел полоть грядки и потом всё окучивать и мыться каждый день в прохладной воде, чтобы сшоркать с себя въевшийся в кожу ванилин, который разводился в воде и якобы помогал от мошек. Отсутствие туалета в доме, кондиционера, да элементарно нормальных магазинов и даже воды в кране временами, холод по утрам… столько неудобств, на которые неоднократно жаловался Паша, и он, конечно, прав. Но во всём ведь есть свои плюсы, так? Здесь и воздух почище, и от информационного шума можно отдохнуть, соседей не слышно почти никогда, а ещё очень темно ночью, засыпается легче. Этого, наверное, всё равно недостаточно, поэтому мужчина даже не пытается что-то ответить, чтобы защитить свою позицию. Он всё так же молчит, глядя на мотылька, который так отчаянно бился об оконное стекло с обратной стороны, пытаясь попасть в дом. — Ну…? — Паша наклоняется чуть вперёд, чтобы заглянуть Володе в глаза. Тот поворачивает голову в его сторону и хочет уже сказать, мол: «Твоя взяла. Поднимаю руки с белым флагом и машу им над головой, пора заканчивать эту бессмысленную и слишком затяжную войну», но не успевает. Паша невесомо целует его в щёку, а потом и вовсе встаёт из-за стола, утягивая мужчину за собой на середину кухни, и обнимает, начиная двигаться в такт какой-то только ему известной мелодии. — Ну давай тогда хотя бы сделаем ремонт в доме, а? Наймём кого-нибудь, управятся за пару недель, — он предлагает альтернативу, и Володя оживляется почти моментально. — Не нужно, я лучше сам, — говорит он, еле-заметно улыбаясь, будто пытаясь сохранить легенду о том, что всё ещё обижен на Пашу из-за этой всей нервотрёпки. Но на самом деле рад до безумия. Он неуклюже пытается двигаться так же, как брюнет, но выходит настолько нелепо, что он, как и Паша, не может сдержать смеха. Вместе они никогда не боялись выглядеть глупо. И это была лишь одна из множества причин, по которой искать компромисс, наверное, вообще стоило. — И надо оно тебе? Пашешь тут как лошадь, а тебе ведь за это даже не платят, что за отдых такой, — Паша плавно проводит руками от поясницы и вверх по спине, а потом зарывается длинными пальцами в рыжие волосы на затылке. От него пахнет зубной пастой и шампунем с ментолом, а ещё какими-то духами. Володя переходит на шёпот, боясь нарушить эту атмосферу. — Так ты заплати. Руки мужчины спускаются на его талию, Пашины - покоятся на его плечах. Он как-то загадочно улыбается, хитро смотря Володе прямо в глаза, а в ответ получает точно такой же взгляд, полный нескрываемого обожания. Невозможно отвернуться в другую сторону или сконцентрироваться на чём-то ещё, кроме этих глаз и разгорающегося внутри пожара, Володя знает об этом не понаслышке. Для вас зелёные глаза всегда будут лишь зелёными глазами, пока вы не полюбите кого-нибудь с таким цветом глаз, пока вы не утоните в них, как бы банально и ванильно это не звучало. Он тоже раньше не обращал внимания на такие мелочи. — А знаешь, есть всё-таки в твоей даче один плюс, - Паша прогибается в спине чуть сильнее, всем телом прижимаясь ближе. - Нам ведь здесь никто не помешает, да? — вопрос остаётся риторическим. Медленно, будто дразнясь, он приближает свои губы к Володиным, и мужчина не смеет пошевелиться. Он полностью в его власти и совсем никак не хочет это контролировать. Он запускает руки под клетчатую рубашку, проводя вверх по мягкой коже. За окном потухает единственный на всю улицу фонарный столб, и теперь лишь одна тусклая кухонная лампочка освещает их тела. Володя прикрывает глаза, в ожидании долгого поцелуя. Тишину нарушает Пашин тихий смешок. Ах, что за прекрасная ночь.