В горло вцепятся зубами

- Что это? Хуан подает поднос с письмами и я бегло их изучаю. - Письма вашего оруженосца, соберано. - Очевидно, ни одно из них не адресовано мне. Матери. Сестре. Королеве. - Но они все предсмертные. - невозмутимо парирует Хуан, - У вашего оруженосца сегодня дуэль. Как предсказуемо. - Кто? - Спросите лучше сколько, соберано. А вот это забавно. - Дайте угадаю. Я бы сказал трое. Герцог юн, горяч и достаточно безумен, но найдется ли столько смельчаков?... Двое. - Семеро. - Я ослышался? То ли смех, то ли досада замирает на вдохе. - Могу повторить на любом понятном вам языке. Талиг? На языке нар-шаддов? На наречии надорцев, если желаете. Дар речи наконец возвращается. - Причина? - Ваша с герцогом Окделлом связь. - Любопытно. Но старо, как не поверни. Хотя ему, надо думать, хватило и намека. Вот же кошки закатные! Совершенно не осознавая, как начал одеваться, прихожу в себя, когда Хуана подает шпагу и перчатки. - И все же, перечислите имена. Не утруждаю себя запоминать после первых двух. Перед глазами мутная пелена, ярость и уже подписываю смертный приговор Колиньяру. Мутное марево злости лишь слегка отпускает, когда юный мой, непутевый оруженосец униженно молчит, сидя сзади на коне. Все стало сложнее и легче. Между нами повисла обещанием дуэль, но он хоть бы живой, совершенно точно живой на этот раз. Я решаюсь показать Джастину Придду картину. Все равно его родителям прислали такую же. Пусть хоть бы узнает об этой выходке Её Величества от меня. Слишком долго он завороженно смотрит на наши лица, искусно выписанные красками. Смотрит так долго, что я решаюсь прервать молчание. - Скажите, Джастин. Эти родинки на ваших бедрах. Их художник вообразил или с точностью перенес? Он скользит по мне взглядом и снова возвращается к картине, будто не изучил уже ее всю. Бесцветным голосом спрашивает: - Вы что же, не видели? Отвечаю честно, что не видел и не разглядывал его. Да и, кажется, не случалось нам за три года его службы и редких случайных встреч в армии, застать друг друга без одежды. Джастин смотрит на меня, а потом усмехается и вдруг начинает трясущимися пальцами расстегивать мундир, сдирать с себя одежду. - Хотите посмотреть? Вы хотите посмотреть, Рокэ? - голос его срывается. Пощечина получается звонкой. Бью не сильно, но это приводит его в чувство. Как еще остановить эту лавину? Взгляд Придда проясняется, хоть он и не сразу поднимает на меня глаза. - Джастин. Они этого и добиваются. Вашей растерянности и истерики. Но вы же всегда были стойким. Не поддавайтесь. Совладайте с лицом, когда отец вам ее покажет. Неуместно, немыслимо в этой ситуации, мы стоим у картины которая должна опорочить нас или послужить угрозой, его мундир валяется у наших ног, ворот его рубашки развязан, но я тяну его в объятия, заглаживаю пострадавшую скулу, а он доверчиво поддается моим рукам, чуть расслабляется, хотя его еще трясет. Джастин верил мне. Он знал, что какие бы мерзкие слухи не ходили вокруг нас, и лично про меня, ему нечего опасаться. Доверял. Он мне доверял. Нужно было взять за плечи, встряхнуть, прижать к себе, посмотреть в глаза. Не выставить спешно из особняка, стараясь сохранить ему хоть крохи репутации, а поговорить - утешить его смятение. Может быть он выдержал бы, не сотворил бы с собой то, что сотворил. Скажи мне. Все расскажи. Покажи кого, я любого прикончу за один только косой взгляд в твою сторону. За намек. Юноша - Марк, сидя на камне, снизу вверх с нежностью смотрит на своего полководца и любовника - Лакония. Тот едва касается его каштановых волос, по-хозяйски властно и нежно держит на плече руку. Зарядив пистолет целюсь в красивое (Лакония? свое?) очень точно выписанное лицо на картине. Или в сердце? Шум выстрела стихает, вскоре, в комнату заходит Хуан. Стоит у двери, а потом прислонившись к ней сползает, садясь прямо на пол. Не помню, как встал, как оказался возле него. Почему не отложил пистолет. Просто не успел, испугался за своего управляющего: только бы не приступ сердечной болезни. Кажется даже в пьяном бреду не возможно допустить, что всегда стойкий домоправитель, будет хвататься за сердце, стараясь отдышаться. Бежал по лестнице? Хуан поднимается, зачем-то забирает пистолет, а я зачем-то его отдаю. Придерживая Суавеса за плечо, веду его сесть на софу. - Позвольте сказать, соберано? - спрашивает он бросив хмурый взгляд. Я киваю и он продолжает, - Ваш отец говорил, что вы либо убьете себя в порыве страсти, либо умрете спасая других. Знаете, я всегда был с ним не согласен. Я думал... До сих пор думаю! Вы умрете по глупости. Захлебнувшись вином или заигравшись в бессмертного! Старый добрый Хуан. Вы что же, отчитываете меня? Неужели вы думали, что я пущу себе пулю в лоб из-за очередного мальчишки? Или не справлюсь с семерыми юнцами? Так странно думать, что кто-то еще переживает за меня подобным образом. Как отец или старший брат. Меня вдруг накрывает давно забытое чувство нежности и легкий укол стыда "Рокэ, ты сведешь меня в могилу". Должно быть, это вино действует наконец, раз чувствую вновь что-то кроме горечи. Мне, кажется, даже хочется улыбнуться. - Мой оруженосец не вернулся еще? - Нет, соберано. - Хорошо. Это хорошо.